Слезы потекли у неё из глаз, а животе стало неприятно.
Её затошнило.
У Павца, вместо правой руки, дергался жуткого вида огрызок. Как если влажное бревно переломить на две части. Каждая останется с длинной щепой и зазубринами.
Белая кость, будто псом разгрызенная, торчала из плоти.
Суглан же… Пермовка сперва подумала, что с ним все в порядке, но затем, когда Тополц уложил их за костром, поняла, что нет… не все.
У Суглана, веселого смуглого, вечно что-то насвистывающего парня, не было ног. Из его живота тянулось что-то алое, вязкое и длинное.
Оно уходило вглубь поляны и терялось в лесу. Похожее на жилы животного, только более… толстое.
Следом из леса побежали и другие охотники. Кто-то из них – на своих двое, других поддерживали, кому-то помогали.
Многие были ранены, кто-то истекал кровью, закрывая рукой страшны раны от когтей и клыков. У одного не было ступни, и он что-то кричал.
Жуткий запах окутал Пермовку и, не выдержав, освободила желудок от небогатого завтрака.
– Что случилось, Тополц? — серьезным, не дрогнувшим спросил Ругах.
Тополц, скинув с пояса колчан, воткнул перед собой в землю шесть стрел и, опустившись на одно колено, положив сразу две на лоно и натянул тетиву. Так сильно, что затрещал не только ростовой лук, но и его плечи.
Только теперь Пермвовка заметила, что кровь на Тополце, в основном, не его собственная, а других охотников.
– Люто-Медведь, – ответил Тополц.
Ругах нахмурился, а Пермовка почувствовала, как её сердце пропустило несколько ударов.
Голова закружилась. Стало нечем дышать.
Простая головешка в руках потяжелела настолько, что её сложно было держать.
Люто-звери… им пугали детей и дозорных на вышках у частокола, если они вдруг засыпали или курили трубки, вместо того, чтобы следить за лесными тропами или дорогой.
Они были куда сильнее простых зверей. Больше. Опаснее. Разумнее и куда как кровожаднее. Поговаривали, что их коснулось дыхание подземных демонов и боги отвернулись от люто-зверей и потому те, порой, разоряют деревни, нападают на охотников и питаются детьми, которые плохо себя ведут.
Последнее, скорее всего, было неправдой, но…
— А где Светлица? — Пермовка заозиралась по сторонам. Молодые мужчины и женщины, в крови и ранах, изорванная одежда и сломанные рогатины, и копья.
Кто-то лежал на траве и тихо стонал. Другие кричали от боли. Лишь редкие единицы из группы в три дюжины, как и их предводитель, смогли поднять свое оружие и направить взоры на чащобу.
