– Нужно уважать и себя, и других. Проэмперадор, король и маркграф – это тебе не пивовары.
– Зачем графу Савиньяку мое платье? У него в Олларии мама, а там сейчас то же, что было, когда тебя… чуть не убили. Ты все время плачешь, везде война…"
"– Да, я плачу, – шмыгнула носом капитанша и поняла, что сейчас подтвердит слово делом. – Сэль, жизнь не кончена, кто бы у кого ни умер! Нельзя опускаться, махать на себя и на других рукой. Уверяю тебя, Проэмперадор меняет белье и бреется. Думаешь, ему понравится, если фрейлина ее величества выйдет к чужому королю в мещанском платье? И, в конце концов, я что, зря гладила оборки?
Сэль сдалась.
Траур шел ей невероятно, и госпожа Арамона ощутила законную гордость за дочь и за себя, подсмотревшую фасон у баронессы Капуль-Гизайль и приспособившую его к молоденькой блондинке.
– Мама, – взялась за свое Селина, – раз траур, я не буду менять серьги.
– Хорошо, – разрешила капитанша, убедившись, что этому платью броские драгоценности лишь вредят.
Когда они в сопровождении адъютанта Савиньяка и пары гаунау поднимались на увенчанную купой сосен вершину, Луиза жадно вбирала восхищенные офицерские взгляды.
Сэль мужского внимания не замечала, явно ведя беззвучный разговор с кем-то невидимым, Луиза очень надеялась, что с Савиньяком. Ну не могли же маркграфиня с Зоей ошибиться обе, а пара получалась чудесной, даром что маршал тоже блондин. То, что Проэмперадор в делах, а Сэль – в страданиях, для начала даже неплохо: дочка и не заметит, как от тоски по погибшей подруге перейдет к тревоге за воюющего покровителя.
Как поймать маршала, Луиза пока не придумала, но в голове вовсю крутилось что-то смутное и при этом обнадеживающее.
– Сударыня, – доложил, взирая на Селину, адъютант, – мы пришли.
– Его величество хочет видеть вас за своим столом, – подхватил ражий гаунау, пожирающий дочку взглядом не хуже талигойцев. – Прошу вас!
Бурый с золотом король расположился под могучей сосной у столь же могучего стола. Тут же сидел маркграф; обычно румяный, сейчас он был бледен, возможно, из-за бирюзового камзола.
Бедняга, этот цвет не «убил» бы разве что Алву… Ярко-алый Савиньяк среди солидных северян казался степной прыгучей рысью, причем галантной – в отличие от августейших сидней, он поднялся.
– Ваше величество, – безмятежно представил он, – госпожа Арамона и ее дочь Селина – те женщины, которые пережили гибель Надора и неоднократно встречались с выходцами.
– Что ж, – прогудел гаунау, – начнем, только сядьте. Не терплю задирать голову.
