То, что фельдмаршал, переслав письмо Савиньяка, по сути им подыграл, господа вариты наверняка списали если не на старческую замшелость, то на попытку загородиться фрошерами, праздники опять же… Сегодня если о чем и договорятся, то о следующей встрече. Талигойцы уберутся, а посредников можно и угостить. Свитских тоже, само собой, не забудут, и к себе пригласят, и сами вечером начнут подкатывать. Все просто, никакого подвоха, но зачем Бруно на этом позорище сумасшедший Фельсенбург, и зачем Фельсенбургу вся его удача?
Рауф вернулся быстро и с, мягко говоря, безрадостной физиономией.
Двор, часовня и церковь ничего подозрительного не скрывали, зато капитан встретил приятеля. В начале прошлогодней кампании парень поймал пулю, был отпущен для излечения, осенью вернулся в строй…
– В какой именно? – господин полковник очень постарались не рявкнуть.
– Говорит, в дриксенский.
– Ну и дурак!
– Я так ему и сказал, а он выпить предложил.
– Поссорились?
– Если бы!.. Как же мне это не нравится!
– А я просто в восторге! Ступайте к своим.
Вариты были предсказуемы и дружелюбны, Фельсенбург не осведомлен, сюрприз – неминуем. Какой и от кого? Бруно знает или думает, что знает, чего можно ждать от своего родственника, значит, ему нужна драка с хорошей кровью, но начаться должно внезапно и по чужой вине. Насмотревшийся на сухопутные подлости Руппи заподозрил бы убийство парламентеров, если б придумал, как такое провернуть под носом охраны и свалить на китовников, да и то… Смерть фрошеров вряд ли огорчит противников перемирия, готовых за Марагону простить Эйнрехту всё и Гудрун.
Убийство своих? Виноватыми сделают талигойцев. Прикончить собравшегося на переговоры младшего Гетца – значит вручить горникам половину Южной армии даже без попоек…
Руперт ломал голову, пока из задних рядов не доложили о приближении графа фок Глауберозе, в сопровождении троих человек подъезжавшего со стороны основного лагеря. На так и прижившихся у Руппи часах было без двадцати пяти три, на душе было мерзко.
3Турагис спал мирно и непробудно, совсем как утром Гирени. Старик даже не храпел, надо думать, потому, что, оберегая сломанную руку, его уложили на правый бок. Благочестивый брат свое обещание сдержал – «сам себе Сервиллий» был жив, почти цел, и его судьбу предстояло решить маршалу Капрасу, о чем маршал Капрас трусливо жалел. Будь его воля, Карло немедленно удрал бы из кабинета, где несколько часов назад пил с человеком, которого полагал всего-навсего сумасшедшим.
