Талигоец отговорился тем, что есть разговоры, которые во избежание тошноты ведут натощак; дядюшка-казначей расхохотался и пригласил отобедать по окончании. Лионель согласился, и его препроводили во двор, который в более утонченной местности назвали бы террасой.
Вид с нависавшего над ворчливой речкой уступа открывался завораживающий, хотя вынужденное ежедневное созерцанье портит и не такие красоты. Маршал уселся на способную выдержать пяток Хайнрихов скамью и стал ждать. Он не готовился к разговору – все зависело от собеседников.
Люди, которых он знал и не любил, могли остаться собой, а могли перемениться. Лионель верил Давенпорту, Лараку с Левфожем, а больше всех – матери и Инголсу, но собственных глаз чужое мнение для него не заменяло уже лет двадцать.
Маршал щурился на пронизанные светом облака, немного вспоминая удачную ночь, немного – гаунасские эдельвейсы. Передышка неотвратимо заканчивалась, и осознание этого делало мох на древних камнях ярче, а дела – неотложней. Когда за спиной брякнули запоры и раздались шаги, Ли обернулся не сразу, но тянуть тоже не стал.
– Садитесь, – предложил он высокому человеку в богатой коричневой одежде. – Вы хорошо выглядите, даже досадно.
Колиньяр сдержался и сел. Любопытно, без чего ему тяжелее, без шпаги или без подчиненных?
– Я хочу знать, – холодно спросил Лионель, – как вышло, что Сэ сгорел, а моя мать спаслась только благодаря барону Райнштайнеру?
Прежний Колиньяр взревел бы, нынешний угрюмо огрызнулся:
– Ваша мать жива, в отличие от моей сестры и моего сына…
– Я бы с уважением отнесся к вашему горю, предайся вы ему по горячим следам.
– Порой искренность можно себе позволить не только с друзьями и варварами. – Потеряв наследника, вы немедленно повезли дочь сперва в Сэ, потом в Валмон. С матримониальными намерениями, надо полагать.
– Какое это сейчас имеет значение…
– Для вас – никакого, но я хочу отделить вашу глупость и несчастное стечение обстоятельств от чужого ума, если он в самом деле замешан.
– Ваши желания, граф, меня не волнуют.
Прощайте.
– Вы уйдете, когда этого захочу я, – уведомил Ли.
Теперь следовало помолчать, пусть прозлится. Колиньяр обретал дар речи, Савиньяк любовался ландшафтом. Брать под стражу маршалов и генералов капитану королевской охраны доводилось, вести дознание – нет, но определять степень вины профукавших Эпинэ и Олларию болванов Лионель не собирался, хотя ничего против справедливости не имел. Когда она не мешала более важному.
