Во что в тебе можно влюбиться малолетке, ну во что? Чем очароваться? Ты же всегда меня призывал быть реалистом.
— Ты что себе позволяешь, гадёныш неблагодарный?!
— Бойся, короче… Это смертельный приговор. А любые твои предохраняющие бумажки, она твоими же бабками оспорит в суде.
Отец рассеянно смотрит перед собой.
— И кстати, Поля не беременна. Я хочу жениться, потому что люблю ее. Такая вот роскошь появилась в моей жизни. Просто порадуйся за меня, что я вышел из этой ебучей матрицы! Ведь ты-то не смог, когда был на моем месте.
Ты ведь до сих пор там. Живёшь, как хотели дед и бабушка… Носишься со своей голубой кровью! Я же тебя потому и бешу так сильно. Что тебя нагнули и причесали, а я до сих пор прямой и лохматый!
— Достаточно диванной психотерапии. Обсудим это, когда прибежишь за деньгами.
— Не-е-е… Не прибегу. Придется тебе заделать нового Корниенко, чтобы дергать за поводок.
Поднимаю взгляд на лестницу.
Полина спускается с фоткой в руках, где я и Яська, и под мышкой держит мой тощий детский фотоальбомом.
Который закончился со смертью Марии Антоновны. Я там ужасный задрот в белых гольфах, клетчатых шортиках и подтяжках. А на зимней версии в детском пальто. Пальто!! Когда давно уже придумали комбезы и пуханы для малышни, чтобы можно было зарыться в снег.
— Как ты его отыскала там вообще за пять минут??
— Был под стопкой порножурналов! — закатывает она глаза, шлепая мне им по плечу.
— О-о-ой… — поджимаю губы, пряча улыбку.
Вкладывает в альбом фотку.
— Если твой бой закончен, то… — стреляет мне взглядом на выход.
— Пора покинуть зону.
Мне кажется — закончен.
Надо что-то сказать.
— На фотосет не останусь. Там должна быть только семья. А я больше не часть ее. Война, короче, окончена, отец. Я вырос, наверное.
— Карту.
— Жаль, что ты — нет.
Оставляю на подлокотнике дивана.
Все!
Свобода!!
Как пьяный медленно иду на выход, не веря в то, что это наконец произошло.
На мраморном крыльце, как только двери за нами закрываются, Полина меня обнимает. Как я и просил.
— Я горжусь тобой.
— Я буду дворником, — ржу я от подкатывающей веселой истерики, — или сторожем! Или ещё хуже — менеджером. Малышкина, ты будешь любить меня менеджером?
Конечно, я стебусь. Но где-то работать придется.
— Буду… — улыбается.
— Жаль, что с донорством спермы — облом! А так — лёгкие были бы деньги!
— Было страшно?
— М?
— Вазэктомия…"
"— Не напоминай! Чуть крышей от страха не потек. Мелкий же был, вообще не понимал ни хрена, чего они там резать собрались.
