Силёнки у «кошака» кончились, обратно носом уткнулся.
— Так, неуязвим говоришь?
Опускаюсь, как на лошадь, с ногами врозь. Касаюсь брони на спине, уплотняется сильнее, прям чувствую это кожей.
Концентрируюсь и тяну первое звено! Переходит ко мне как миленькое, ещё с такой охотой. Даже живее, чем предыдущие в бою. Значит, чуют слабость тела и делают верные выводы. Втрое, третье, четвёртое…
Вытягиваю звенья, как пересыпаю зерно. Вскоре тяжесть в теле уже невозможно терпеть, и я переношу броню на копьё!
Почуяв неладное, Малькольм зарычал и попытался встать, явив свою секиру.
Но тут же получив по башке, упал обратно, выпустив её.
Вскоре показалась изувеченная от огня плоть, сперва на конечностях, затем уже кусками по всему телу. Завоняло жаренным так завоняло! Вероятно, потеряв обезболивающий эффект, Высший тихо, сдержанно застонал.
А я ужаснулся, насколько всё плохо. Кожа расплавилась, обнажив мясо, которое местами сварилось к чертям. Похоже, ему с этой бронёй в огне только хуже сделалось, спёкся, как в микроволновке.
Переманиваю всю броню до последнего звена. Четыреста пятьдесят две штуки у него оказалось! Это примерно сто пятьдесят кило, плюс ещё в секире центнер как минимум. Кольчуга и прочие аксессуары на теле тоже оказались нано — бронёй. Хера се насобирал «кошачок».
От её отсутствия он не особо уменьшился, но значительно полегчал, судя по тому, что уже могу сдвигать тушу.
Безобразную, ещё в меду и пуху.
Сдираю с него кулон незримости, убирая себе. Потом на него полюбуюсь. Ещё какие — то побрякушки у него на руках, но копошиться в воспалённом мясе до омерзения не хочется.
— Ты поплатишься, — шипит. — Убей меня.
— Да убью, убью, — отвечаю вымученно, поднимаясь.
Копьё Гелака уже не подъёмное лежит. Его если только призывом в перчатку ловить. Но страшно! Секиру кое — как оттащил, со скрежетом, чтобы этому неповадно было. Её бы по звеньям разобрать, да что — то в ней есть ещё. Не просто так поле замедления моё не реагировало, когда лезвие буквально телепортировалось к моей заднице.
С этим тоже разберёмся позже.
На повестке дня, а точнее ночи — Высший. А побрякушки с цацками потом. Уже размахнулся рубить изуродованную шею!
— Маленькую фелиску уведи подальше от войны, — взмолился вдруг. — Знаю, что она не безразлична тебе.
— Это всё, что можешь сказать перед смертью? — Спрашиваю, немного оторопев.
— Да, — прорычал. — Я прожил столько, что ничего дорогого не осталось. Ты оказался прав. Руби.
Опускаю клинок. Теперь рука не поднимается.
