Убедился, что стоит и гаркнул:
— А ну сюда подошли, обмороки!
— Не велено! — Раздалось в ответ.
— Значит так, деда графини и Элиота в покои графиня вызывает, как поняли, приём? — Выдал.
— Ничего не поняли, — бурчат из — за колонны.
— А ну скажи им, любовь моя? — Киваю Жозефине, которая, похоже, в облаках летает.
— Обмороки! — Взвизгнула графиня и захихикала.
— Да не это, — схватился за голову. — Деда и Элиота.
— А, советников ко мне пришлите! — Выдала повелительно.
— Исполняем госпожа! — Отчеканили и рванули мимо нас вверх по лестнице.
Отлично, власть ещё на ней. За руку беру и следом.
— Понеси меня, — снова тянется.
Так всё. Обнимаю и на ухо шепчу:
— Глаза закрой.
— О, Аз, ты моя жизнь…
Телепортируюсь вместе с ней в покои. Графиня в восторге, виснет на мне, как на своём парне. Всё у неё хорошо. Просто пока ещё в зеркало не смотрелась.
Спустя долгие и утомительные минуты бессмысленного общества с туповатой, а скорее очарованной мной Жозефиной, раздаётся деликатный стук в дверь.
На пороге появляется седовласый худой старик с вытянутым очень морщинистым лицом, запахнутый в серый халат до пят, похоже, поднятый прямо с постели, судя по помятой роже. За ним следом возникает в фиолетовой форме гвардии, увешанный знаками и прочей дребеденью, невысокий темноволосый мужчина лет сорока пяти со сведёнными к носу глазами, отчего вид, как у туповатого голубя.
— Желали видеть, госпожа? Отчего такая спешка? Что случилось, душа моя? — Загалдели.
— Выйдем, поговорим, — обозначился я, и оба вздыбились.
— Слушайтесь моего жениха, — брякнула Жозефина важно и мне: — Ты ведь не долго, Аз? Я не вынесу разлуки.
— Ага, — бросаю и киваю этим в сторону выхода балконного.
Не сводя глаз с диадемы у меня на башке, оба выходят послушно следом. Встаю у горшка, где у меня всё ещё фонарики горят и ватман расстелен. Эти подходят и встают у перил.
— Ты кто такой? — Первым наседает Элиот.
— Да, представьтесь, лорд, — требует и дедуля. — И объясните, что всё это значит? Почему на вас символ власти…
— Я теперь здесь главный, — перебиваю деда.
— А ну встали ровно по стойке смирно. Предатели родины и всего рода человеческого.
Захлопали ресницами, смотрят ошалело.
— На нём обод с сердцем, а почему он на ногах стоит, — шепнул Элиот деду на ухо, не отрывая от меня выпученных глаз.
— Не зарывайтесь, юноша, — брякнул старец и тут же сглотнул в ответ на мой хищный взгляд.
— Не судите по внешности, — хмыкаю.
