— Пошла отсюда вон, и чтобы я тебя не видела, — произнесла я, косясь то на Евграфа, стоявшего с лицом каменного идола с острова Пасхи, то на Ларису, потому что я уже повернулась к ней спиной десять минут назад, и во что это вылилось.
Хватит копаться в дерьме этой семейки, достаточно я провоняла, отмыться бы. Хватит пугать своей битой физиономией детей — еще бы им это было в новинку, да видели ли они когда-нибудь не избитую мать? Хватит разбираться в том, в чем я никогда не дойду до правды, потому что словам веры нет, а остального не существует, сто лет впереди у человечества до того, как слово начнет говорить наука.
Убийц я оставлю и уйду. Я уцелела, мне нужно спасти моих детей и слуг. Что было — то было.
Евграф протянул мне грязный платок, и я его взяла, промокнула ранку на голове. Дрянь такая, твое счастье, что я тебя вижу в последний раз. Лариса, неуклюже поднимаясь, думала, вероятно, то же самое. Нет, мы еще не расквитались, это пауза, вынужденное перемирие.
Я уйду, но не закрою эту дверь, не заколочу ее аршинными гвоздями.
Олимпиада Мазурова однажды уже умерла — удар по голове достиг цели. Она оставила мне свое молодое и сильное тело, двоих детей, двоих преданных слуг, вдовство и множество секретов.
Один секрет — Николай, который так много значил для Ларисы. И много значил для меня, раз мой грубый блеф сработал.
А где я слышала это имя, от кого?
Глава восемнадцатая
Они провожали нас ненавидящими тусклыми взглядами и растворялись в годами не мытом окне — Лариса и Домна, сами себе две злодейки, и сожалений у меня не было никаких.
Очередная жизнь началась с начала, и, полная зыбких надежд и скорых неизбежных разочарований, я все еще ни о чем не собиралась жалеть.
Три с половиной целковых в день мне обходилась работа маляра и подмастерья, и это были цветочки. Ягодками я насытилась в москательной лавке, и битва между мной и моей алчной жабой была безмолвна и кровава. Вежливый приказчик мог ездить мне по ушам, а мог говорить чистую правду — меловая краска не подойдет, да и цвет она утратит быстро.
Лицо мое было спокойно, осанка величава, а сердце истекало кровью от грядущих трат.
Олифа, кисти, масляная краска, а выкрасить предстояло триста квадратных метров — на четыре тысячи целковых я выписала чек. Рука дрожала, но виной тому гуляющий в лавке сквозняк, иначе от вони красок и лаков легко задохнуться.
Деньги как вода — были, и вот их нет.
