— Да слава Всемогущей, что ушли, барыня, вон оно как… И-и-и, пошто же ее, бедную? Взять-то нечего! Ни денег, ни бабьей сладости! У кого же рука поднялась на немощную-то старуху? Поди, мухи не тронула, слови того изувера, батенька, слови, Всемогущая за то тебе благодати воздаст!
Так, ладно, немощная старуха. Главное не забывать, как здорово Парашка умеет ломать комедию, и не поддаваться на горькие слезы и причитания. Я снова обернулась к городовому.
— А-а… — протянула я, но меня тотчас же прервала Прасковья:
— Пойдем, батюшка, пойдем, я тебе чаю налью, время, гляди, ночь давно, небось голодный! У барыни нашей ресторация новая, повар плюшек напек, ты не едал, поди, отродясь такого.
Поди, батюшка, поди в дом, я дверь запру, а то супостаты ходят да барчатки спят ужо. Вон туда проходи, батюшка, в кухню! А вон откуда пахнет, туда и иди!
Старая ты притвора, тебе цены нет, и верно барин не продешевил, откупая тебя от каторги. Сколько раз вот так ты его выручала, кто знает? Кто-то когда-нибудь считал?
Я, вероятно, идти за Парашкой и городовым в кухню была не должна, не по чину мне кухонные посиделки, но любопытство сгубило не одну кошку, а если мне отмерено девять жизней, в запасе еще целых шесть.
Привыкшая уже к моим выкрутасам Парашка не удивилась, что я уселась на лавку, а городовой мялся, не решаясь присесть, пока Прасковья не усадила его сама.
— Ешь, батюшка… Тощой-то какой! — и она утерла огромную, впечатляющую слезу, символизирующую сострадание к полуголодной и недосыпной жизни полицейского.
— Жена, поди, вовсе не кормит! Звать-то тебя как?
Городовой что-то пробурчал с набитым ртом, и я отметила, что этикет предписано соблюдать в местах господских. Кухня к таковым не относилась, можно было жевать и говорить. Скверно было то, что выпечки перед городовым поставили как на роту, и он настроен был сперва насытиться и лишь потом рассказывать, и то не факт, что он разоткровенничается.
Парашка ласково склонилась ко мне:"
"— А ты, барыня, шла бы к барчатам. Время позднее, спать тебе давно пора.
Вон господин околоточный к тебе вопросов не имет, так и иди себе почивай…
Плюшка застряла у бедняги городового в горле. Нахальной прислуги он должен быть повидать за свою недолгую карьеру немало, но Парашка любому давала вперед пару сотен очков. Меня она сверлила многозначительным взглядом, и я догадалась, что стоит ей уступить. При мне городовой ничего не скажет, и придется уповать, что Парашка сказанного не утаит, не переврет и не истолкует в свою пользу.
