— Видите, — показывал я мужикам, — эта полоска из свинца уже растаяла, а вот эта, из меди с оловом, ещё держится. Значит, жар примерно такой, как нам нужно.
Мужики с уважением кивали, хотя вряд ли до конца понимали всю суть процесса. Но это и не требовалось — главное, чтобы они запомнили последовательность действий и могли повторить их самостоятельно.
Печь гудела, пожирая дрова, которые подбрасывали непрерывно. Жар был такой, что приходилось отходить на несколько шагов, чтобы перевести дух."
"Объяснил, что после такого обжига фарфор станет пористым и матовым — «бисквитом».
Ночь прошла в ожидании. Мужики по очереди дежурили у печи, поддерживая огонь. К утру жар стал спадать, и мы позволили печи остыть естественным образом, чтобы изделия не потрескались от резкой смены температуры.
На следующий день занялись глазурированием. Бисквит покрывали глазурью, которую мы приготовили из смеси полевого шпата, кварца и известняка. Смешали с остальными компонентами — полевой шпат чуть меньше половины, кварц — треть и известняк — четверть.
Добавили немного воды, чтобы получилась жидкая кашица, в которую можно было окунать наши изделия.
— Глядите, как надо, — показывал я. — Берёшь чашку и окунаешь в глазурь целиком, потом вынимаешь и даёшь лишнему стечь.
Мужики внимательно следили за каждым моим движением, а потом приступили к делу сами. Конечно, не всё получалось с первого раза — кто-то слишком густо наносил глазурь, кто-то, наоборот, слишком жидко. Но постепенно дело наладилось, и к полудню все наши изделия были покрыты ровным слоем глазури, который при высыхании становился белёсым и глянцевым.
Обжигали повторно при 1300–1400 градусов — тогда частицы спекались, и фарфор становился твердым, прозрачным и звонким. Для достижения такой высокой температуры пришлось запускать вентилятор и жечь уголь.
Температуру на этот раз определяли по цвету пламени — я знал, что при достижении этой температуры пламя приобретает ярко-белый цвет с голубоватым оттенком.
Такая же температура нужна для плавки стекла.
— Ну-ка, Семён, перекинь скорость вентилятору, — командовал я, внимательно следя за печью. — Видишь, как пламя меняет цвет? Вот когда станет совсем белым, как молоко, тогда будет самый жар.
Семён, весь в поту, но с горящими от азарта глазами, перекинул ремни на вентиляторе на меньший, чтоб усилить обдув. Жар был такой, что даже в нескольких шагах от печи становилось трудно дышать.
