Ничего изобретать не стал, мятежи не поднимал. Просто сидел у костра в долгие зимние вечера и рассказывал. О мире, который будет через сто и двести лет. О машинах, летающих по небу быстрее птиц, о кораблях без парусов, которые под водой плавают. О городах из стекла и стали, где в домах высотой с колокольню живут тысячи людей. О войнах, что потрясут весь мир, о болезнях, которые научатся лечить, о том, как люди до звезд доберутся.
Слушали его поначалу как сказочника обычного — для развлечения, скоротать время. Каторжники народ простой, но и им интересно про чудеса послушать.
А рассказывал он удивительно — с подробностями, с такими деталями, что верить начинали.
Но сказки эти… они душу разъедали медленно, как ржавчина железо. Люди начинали сравнивать свою серую, убогую жизнь с тем сияющим будущим, которое он описывал. И что же видели? Барак промерзший, лохмотья вместо одежды, баланду жидкую, работу каторжную с утра до ночи. А там, в будущем — изобилие, равенство, справедливость, машины, которые за человека работают.
Он замолчал, словно обдумывая следующие слова.
— Переставали верить в бога, теряли последнюю опору. Зачем молиться, зачем терпеть, если все равно через сто лет справедливость сама придет? Зачем страдания, если где-то там, в будущем, люди без страданий живут? Вера слабела, надежда умирала, оставалась только зависть к тем, кто в том прекрасном времени родится.
Поднялась волна бессмысленных побегов — не потому что дома ждали, а просто чтобы не видеть этой каторжной жизни. Бунты вспыхивали — не из-за жестокости начальства, а от отчаяния, что живут не в то время.
Самоубийства участились — люди вешались не от горя, а от тоски по будущему, которое им описали, но которого они никогда не увидят.
Мы поздно спохватились, лишь когда половина острога взбунтовала. Того рассказчика в одиночную камеру посадили, а потом и вовсе…
Он не делал ничего плохого, лишь сеял хаос в умах. И это оказалось опаснее любого пушечного выстрела, любого мятежа. Потому что против пушки можно стену поставить, против бунтовщика — солдат выставить.
А против мысли, против мечты, против зависти к несуществующему будущему — что поставишь?
Он посмотрел мне прямо в глаза.
— Я ничего плохого про вас не говорю, может, вы и хороший человек, с добрыми намерениями. Но вы — спичка в пороховом погребе, понимаете? Вы несете в голове знания, которые могут и созидать, и разрушать с одинаковой силой. Каждое ваше слово, каждый совет может стать либо благом, либо проклятием.
