Воронцов. Перезагрузка

А Прохор, самый ворчливый из мужиков, пробасил своим густым голосом:

— Скотина он, а не староста! Сколько лет нас дурил!

Шум нарастал, толпа начинала кипеть. Кто-то уже сжимал кулаки, кто-то выкрикивал проклятия. Я поднял руку, утихомиривая толпу — движение получилось властное, как у настоящего барина.

— Игнат Силыч! — продолжил я, глядя на него, как на таракана. — Ты не просто вор, ты деревню обдирал, как липку! А ещё Сеньку, мужа покойного Прасковьи в лес на верную смерть отправил — за то, что она тебе приглянулась!

Игнат дёрнулся, хотел что-то сказать, но я не дал:

— Я б тебя князю сдал за воровство да покушение на барина, но вот знаешь — так сложилось, что воспитание не позволяет.

Так что так уж и быть, сделаю тебе одолжение. Убирайся из Уваровки, чтоб духу твоего здесь не было! И если увижу хоть раз, даже случайно… — Я сделал многозначительную паузу, давая понять всю серьёзность угрозы. — Надеюсь, ты меня понял?

Игнат смотрел на меня с такой ненавистью, что, казалось, готов был сгореть от неё сам, лишь бы меня спалить.

Но что он мог сделать, связанный, опозоренный перед всей деревней?

Он что-то промычал, но в глазах его был такой страх, как у крысы, загнанной в угол. Взгляд метался из стороны в сторону, ища поддержки среди односельчан, но встречал лишь отвращение и холодное презрение. Даже те, кто ещё вчера заискивающе кланялись перед ним, теперь отворачивались, словно от прокажённого.

Я кивнул Митяю, и тот развязал верёвки, стягивающие руки старосты. Пальцы его дрожали — то ли от холода, то ли от страха, то ли от унижения.

Игнат, кряхтя и потирая запястья, разминая затёкшие конечности, медленно встал. Каждое движение давалось ему с трудом, как будто годы вдруг навалились на плечи свинцовой ношей. Отряхнувшись и не глядя на толпу — а толпа эта смотрела на него с таким выражением, будто он был последней тварью — побрёл к своей телеге, что так и стояла у избы, запряжённая заранее, словно он и сам чувствовал, что пора убираться восвояси.

Крестьяне какое-то время молчали, переваривая увиденное.

Но потом я стал слышать шёпотки, сначала робкие, потом всё смелее: «Так ему и надо», «Пусть князю ноги целует», «Пусть боярину кланяется, что живым оставил». Голоса становились увереннее, злее — столько лет копившееся недовольство наконец вырвалось наружу.

Прасковья же сделала неуверенный шаг ко мне, всё ещё не веря в произошедшее. Лицо её было мокрым от слёз, но слёзы эти были не горькими — радостными, облегчения.