За последние двадцать четыре на неё свалилось немало нагрузки — плоти требовался отдых.
Проснувшись, я моргнул, пытаясь понять, почему так шумит в голове. Потом осознал, что это не шум, а обращение кого-то из последователей. Сконцентрировавшись, попытался разобрать слова, но вышло лишь определить личность обращающегося — это была Скопа."
"А потом особняк тряхнуло так, что со стены свалилась висевшая там картина с изображением солнечного моря. Я сразу же обратился к Сандалу и неожиданно для себя понял, что ястреб не отвечает.
Более того — я даже его мыслей сейчас не чувствовал.
Мьёльнир, что до этого лежал на тумбочке, яростно пискнул и обернулся вокруг моего правого запястья, а дом снова тряхнуло.
Что за пьяный титан решил разгромить моё жилище? Кому, поглоти его Бездна, так не терпится умереть? И что такого могло случиться с Сандалом?
Слетев вниз по лестнице, я промчался мимо замершего в гостиной Ульриха, на ходу отдав команду вмешиваться только в крайнем случае.
Подсветив пространство вокруг божественной силой, обнаружил три фигуры, которые стояли на крыльце. Странные, надо сказать — не излучали ровным счётом никакого фона. Как будто и не было у них никакой силы. Но дом, сам по себе, трястись не мог. И уж тем более не мог пропасть божественный спутник.
Затормозив перед самым выходом, я набросил кольчугу и влил силу в меч, который держал в правой руке. А потом распахнул дверь.
Я ожидал чего угодно. Конструктов.
Выбравшихся из Тартара титанов. Марса, который объяснит, что всё это было затянувшейся шуткой Локи, а я сплю. Но не троих молодых и улыбающихся смертных, с доброжелательными лицами.
Один из них, поправив очки на переносице, шагнул ближе ко мне.
— Желаете поговорить о природе добра и зла?
* * *Василий Орехов был в ярости. Впервые за долгие годы, в нём бурлила самая настоящая лютая ненависть. Этот ублюдок, эта тварь, этот недочеловек, убил его сына. И ладно бы кого-то из тех, что как будто вышли с конвейера — штампованных идиотов, которые годились только для выполнение приказов.
Нет. Афеев лишил жизни отпрыска, что радовал отца своим стремлением к жизни. Конечно, он не был Степаном — никакого стратегического мышления и деловой жилки. Зато его жизнелюбие всегда било ключом. Глядя на него, старик всегда чуть приободрялся и представлял, каким сам мог бы быть в юности, не поглоти его борьба за власть с роднёй.
