Мой желудок закурлыкал, что он всегда готов. Мелькнуло лицо Леонида Эдуардовича."
"— Приятного аппетита, — отозвался я, и мы с Ильей пошли мыть руки.
Побыстрее попасть домой не получится, придется ужинать с ними, не тащить же отца семейства на разговор прямо сейчас.
Мы уселись напротив взрослых, нас уже ждал ужин — те самые котлеты, гречка и квашеная капуста. Богатый стол для нашего времени. Тетя Лора смотрела пристально и не удержалась, сказала:
— Как ты изменился, Павлик! Похудел, повзрослел.
И — ни слова о болезни мамы.
То ли Илья им не сказал, то ли проявляли тактичность.
— Надоело быть пухляшом, — отшутился я.
— Молодец, — оценил Леонид Эдуардович, отправил в рот последний кусок котлеты и доел гречку. — Баба Маша передавала благодарность за помощь на субботнике.
Илья протянул руку, принял невидимую благодарность. Я хотел побыстрее доесть и приступить к главному, потому пообещал себе разговоры не поддерживать. Но Илья не брал в расчеты мои планы и завел беседу о том, слышали ли они что-то про маньяка и труп девушки в лесу.
Тетя Лора слышала, но не придала значения сплетням.
— Я отца спрошу. Он точно в курсе, — пообещал я, прожевал остатки ужина и в упор посмотрел на хозяина семейства. — Леонид Эдуардович, у меня к вам личный разговор.
Тот глянул на жену, на потупившегося Илью и кивнул на выход.
Мы уединились в спальне. Леонид Эдуардович сел на кровать, я остался стоять и не стал тянуть.
— У мамы рак. Его можно вылечить, но нужны деньги. Займете?
Брови хозяина дома взлетели на лоб, он уронил:
— Мне очень жаль…
Неужели морозится? Черт! Горло сжала когтистая лапа негодования.
Как же так? Да если бы не я, у них бы и посуду вынесли, не говоря о видике и всем прочем! Понятно, что, бросая добро в воду, не стоит ждать благодарности, но все же…
— В долг. На две недели. Могу вернуть больше…
— Каким образом? — вскинул бровь он.
— Мы с бабушкой повезем фрукты в Москву и планируем деньги удвоить.
Леонид Эдуардович поднялся, шагнул к двери.
— Сколько нужно?
Во теперь захотелось сесть и улыбнуться. «Мне очень жаль» значило не отказ, а выражение сочувствия из-за маминой болезни.
— Сколько не критично. Я правда прокручу и отдам, вы их не потеряете.
Взрослый, убеленный сединами мужчина улыбнулся.
— Отдашь, когда сможешь. Так сколько надо?
— Тридцать. — Я не стал ни мелочиться, ни наглеть.
Он кивнул и исчез за дверью, вернулся с конвертом, протянул его мне.
— Пересчитай.
