Вперед в прошлое 4

И по тому, как сжались его челюсти, стало ясно — он безумно, просто до одури хочет шоколада. Несколько месяцев назад я и задуматься о таком не мог. В моем представлении взрослые были… Взрослыми — то есть волевыми, непоколебимыми и лишенными слабостей — таких, как желание сладкого.

Но я сам был взрослым! Потому сейчас понимал Прудникова. У него жена и дети, и нищенская зарплата, которую начали задерживать. Если удается что-то добыть, он, кормилец, тащит гостинцы детям, иначе его совесть сожрет. А тут уже не потащишь домой.

И тут я кое-что вспомнил.

— Игорь Олегович, у нас кофе есть. Настоящий. Заварной! Ма, завари, пожалуйста, кофе!

— Игорь, будете? — спросила она, доставая начатую пачку.

Он кивнул, и будто по его кивку вырубили свет. Под телеком выругалась Наташка, дед что-то проворчал. Я выглянул в окно и понял, что весь район обесточен. Но у нас в квартире газ, нам все равно.

Потому я встал, уступая Прудникову место за столом, склонив чашу весов в пользу удовольствия. Он занял стул, стараясь не смотреть на шоколад.

По кухне растекся запах кофе — будто прошлой-будущей жизнь повеяло. Мама поставила напротив Прудникова чашечку кофе, он взял ее так осторожно, словно она могла растаять, положил в рот осколок шоколада и закрыл глаза от удовольствия. Я раскрошил еще плитку, чтобы он мог брать столько шоколада, сколько захочет, не стеснялся и не думал, что нас объест.

— Спасибо огромное, что вы приехали! — сказал дед.

Борис притащил ручку, тетрадный лист и свечку. Мама зажгла ее от газа и поставила на стол.

— Первый — мой служебный, второй домашний. Но я не всегда на месте. Даже скорее так: всегда не на месте, сейчас все на ушах. — Подумав, он записал еще телефон, а в конце лишнюю цифру взял в скобки: — Вот телефон отделения, но не помню, там в конце восемь или девять. Родственники приходят к больным с двух до трех по предварительной договоренности. С вами душевно, спасибо за угощение, но мне пора.

Перед тем, как уйти, он закинул в рот еще кусок шоколада.

В окно я смотрел, как зажглись фары его «Запорожца», и он потарахтел прочь."

"С уходом Прудникова проблема снова стала выпуклой и осязаемой, она будто бы черпала силу в темноте. Можно было бы попытаться уснуть, но я знал, что ни у кого не получится, потому на море мы все-таки сходили. Правда, стоило огромных усилий сдвинуть маму с места. Очень чувствовалось, что ее душа, как полинявший краб, съежилась и забилась под камень.