— Вы чего сюда приперлись? — проговорила она, с подозрением глядя на меня, усевшегося за парту с сияющей Желтковой — чтобы быть поближе к учительскому столу.
— Если делаете назло — ой, зря. Подберезная — вон из класса, предательница.
Инна испуганно посмотрела на меня, я опустил ресницы — иди, мол, будь послушной девочкой. Ее губы задрожали.
— А нам можно остаться? — чуть ли не проорала Лихолетова.
— Можно. Но вы же поняли, что нормальных оценок вам не видать. А тупые типа Желтковой и Заворотнюка могут рассчитывать только на двойки.
Ай, молодец Джусиха, давай, жги!
— Но они же учатся! — воскликнула Гаечка. — Так нечестно.
— А честно было писать оскорбительные эпиграммы? Коллективная ответственность — привыкайте, — зло оскалилась Людмила Кировна, застрявшая в детстве и решившая нас проучить любым способом.
Все правильно! Что ты на это скажешь? Поднявшись, я заговорил, чувствуя, как проводок обвивает шею, будто змея:
— Мы предлагали оптимальный вариант: чтобы мы не терпели друг друга, можно передать класс Вере Ивановне, другой учительнице русского.
И мы будем учиться, и ваша нервная система спокойна. Почему бы не сделать так?
— Какой ты умный! — Голос Джусихи буквально сочился елеем, куда, естественно, добавлен яд. — Размечтался! Сделали гадость и думаете, вам это сойдет с рук?
— То есть, вы отказались только радо того, чтобы нас утопить? Разве это педагогично?
— Считай, как знаешь, — отмахнулась от меня она.
Дальше можно было не продолжать, она превзошла себя: и оскорбила учеников, и призналась в непедагогичности.
Голос подала Белинская:
— Не мешай слушать, а.
— На вашем месте я бы сменила школу, — посоветовала нам Джусиха.
Я пошел ба-банк:
— Мы предпочли бы сменить учителя, потому написали жалобы в гороно и просьбы Геннадию Константиновичу.
— Он больше ничего не решает. Написали… да пишите хоть Господу или сатане! Написали они… насмешили!
— Вы хотите сказать, что подкупили начальство? — на свой страх и риск спросил я. — Вы так многозначительно улыбаетесь.
— Ты умный, Мартынов. — Мне показалось, или в ее голосе проскользнуло уважение? — Это ведь ты сочинил эпиграмму?
«А вы — дура!» — крутилось в голове.
— Это было коллективное творчество, — ответил я.
Диктофон под мышкой взмок от пота, все признания мы из нее вытянули, и дальнейший диалог не имел смысла — нас ждали великие дела. Потому я сказал:
— Если мне не светят нормальные оценки, не вижу смысла дальнейшего пребывания здесь.
