Вперед в прошлое 8

Вот же глупости в голову лезут!

Сглотнув вязкую слюну, я открыл замок, щеколду и переступил порог.

Интерлюдия

Георгий Чиковани

Сегодня, в понедельник, на пятый день смерти Давида, его привезли в отчий дом, который распахнул двери для всех желающих проститься с усопшим.

Георгий Чиковани держался. Его глаза были сухими, взгляд — немигающим, губы — плотно сжатыми. Он представлял себя гранитной глыбой, которую подтачивает вода. Времена меняются, люди меняются, а он — центр притяжения, якорь, потому должен был держаться хотя бы до похорон, которые состоятся, согласно традиции, на седьмой день.

Ведь если не чтить традиции, недолго потерять корни.

Что будет после погребения, Георгий не думал. Тридцатилетний Давид, отважный и талантливый, был ему больше, чем племянником. Больше, чем просто сыном. Надеждой, наследником, корнями, которыми семидесятилетний Георгий держался за жизнь.

Нет, он не упадет после похорон, подобно спиленному дереву. Он доживет до того дня, когда перережет глотку тому, кто убил Давида.

И он выстоял до восьми вечера. Ни мускул не дрогнул на его лице, когда Лейла пыталась вытащить мертвого сына из гроба и не пускала к нему бальзамировщиков, а Каха, ее муж-ничтожество, просто стоял и лил слезы. Он утешал родственников, принимал соболезнования. Приходили не только близкие и друзья Давида, коих и среди русских оказалось достаточно, но и малознакомые грузины, чтобы выразить сочувствие.

Обходили гроб, клали цветы.

"Георгий смотрел на гостей и ненавидел их за то, что они, такие ничтожные, остались жить, а его мальчик мертв. Они ведь не любили его, завидовали, некоторые ненавидели тайком.

Дождавшись вечера, Георгий сел в свой «Мерседес», и водитель повез его не домой, нет — теперь, когда месть стала смыслом жизни, он сильнее обычного дорожил собственной шкурой.

Больше всего ему хотелось разрыдаться, как когда-то в юности — от несчастной любви. Свернуться калачиком и сотрясаться от судорог. Но он разучился плакать, жизнь выжгла лишнюю влагу.

По пути он думал о том, что слаб, потому что нет сил терпеть боль, разрывающую изнутри. Его боятся, перед ним преклоняются, думая, что он железный.