Даже если пострадавших в городе будет немного, в чем я не уверен, потом потери отольются многочисленными пневмониями, воспалениями почек и менингитами.
На сборы у мамы ушло минут десять. Она откопала на балконе старый ватник, утеплилась так, что одни глаза остались открытыми, и мы выдвинулись работать спасателями.
На лестничной клетке, увидев выбитые стекла, мама ахнула. И тут со двора донесся истошный женский рев, словно кого-то поленом по голове ударило.
— А-а-а! Горе! Горе-то какое! Ваня! Ва-аня!
Стрельцова, что ли, увидела придавленную машину, и голосит? Или что-то с дедом случилось? Этажом ниже хлопнула дверь, донеслись шаги и ругательства.
Голос был мужским, значит, с дедом все в порядке. Ну, насколько может быть в порядке с женой-мегерой.
Мы начали спускаться, но встали, как вкопанные, когда услышали сочный мужской бас:
— Ах ты ман**вошка паскуданя! Овца ты драная! Дура безмозглая! Я шо тебе говорил?
Бабка пролепетала что-то в ответ, но это деда еще больше разозлило. И не думал, что этот божий одуванчик способен так разойтись.
— Да вертел я твой маразм, дура! Какой, на, опасно? И шо теперь, пила ты циркулярная?"
"— Говорили мне не жениться на болгарке, — прошептал я. — Пилит.
Мама нервно захихикала, как девчонка.
Дед извергал ругательства, поносил бабку на чем свет стоит, и мы не спешили выходить, чтобы не попасть под раздачу. Донеслись шаги, затрещали ветки во дворе. Мы с мамой переглянулись, преодолели этаж, пробрались через завалы, частично расчищенные дедом.
— Вот я тебе, вредитель! — взревел дед.
— О-ой! О-ой! — голосила бабка.
Снова что-то затрещало. Когда мы выглянули во двор, дед, вооружившись дрыном, погнал бабку, которая с криком: «Помогите! Убивают!» — ломанулась от него с крейсерской скоростью. Но далеко не убежала, запуталась в выкорчеванных кустарниках, распласталась, как толстая ворона. Мама с тревогой посмотрела на деда Ивана. Он напоминал мирного слоника, который терпел-терпел да не вытерпел и вострубил, сметая все вокруг.
Но по мере приближения к бабке он сбавлял, сбавлял скорость а, когда добрался до нее, просто с сердцах пнул под зад и развернулся к нам, указал на меня пальцем.
— Видишь, прав был парень, а ты — дура!
Переступая через камни и обломки, присыпанные снегом, мы добрались до торца дома, когда дед Иван сел на корточки возле своего «Запорожца» и сжал голову руками.
— Жалко деда, — вздохнула мама. — Может, помочь ему дерево убрать?
— Ты видела ствол, — возразил я.
