Значит, семейство будет мирно залипать перед телеком, никто ни на кого не наорет, никто никого не отлупит, ну, может, мама поворчит немного.
Чтобы прояснить догадки, я подсел к Наташке, все так же страдающей над учебником, и прошептал:
— А что, у отца кто-то есть?
Она вскинула голову, хлопнула глазами недоуменно, потом поняла, о чем я, и махнула рукой.
— Анька Лялина, ментовка, помощница его. Все про них знают.
Вот теперь я вытаращил глаза. Вспомнил Лику Лялину, грудастую модницу из девятого класса, на которую заглядывался.
И сумка у нее крутая, и юбка, и обувь не изношенная. Зажмурившись, я выругался так, что Борька, сидящий за столом, вскинул голову, и уши его чуть повернулись в нашу сторону.
— Выйдем, — снова предложил я, смекнув, что Борька все-таки не в курсе того, что его папа— ходок, и шестикласснику это знать незачем.
Наташка закатила глаза.
— Ну ты как вчера родился!
Но послушалась, вышла со мной на улицу.
Нет-нет, это не та реальность, что я помнил! Или все-таки… Да, и тогда были эти ночные загулы отца, иногда он пропадал по двое суток, говоря, что на дежурстве или охоте, а я не вникал.
Нет его — и слава богу.
— Лика Лялина — ее дочь? — уточнил я.
— Типа да, — вздохнула Наташка. — И мать знает, но молчит, боится, что уйдет.
Я снова выругался. Нам — сизые макароны с жуками, чужой этой девке — модные шмоточки. Нам — подзатыльники и упреки, а там — «принцессочка ты моя».
— Валил бы уже к ним, — проворчал я, пнул камень.
Он чуть не пришиб кошака, крадущегося к мусорному баку.
Вспомнился ночной крик мальчика из фильма «О чем говорят мужчины». Мне хотелось так же заорать.
— Мы тогда с голода подохнем, — вздохнула Наташка.
— Не подохнем. Вот посмотришь — не подохнем, — зло бросил я. — Мы без него так заживем, что все тебе завидовать будут.
Тем более, что жить ему осталось два года.
Когда его убили, я не плакал. Смотрел на его бледное лицо в гробу, знал, что должен скорбеть, но не мог выдавить ни слезинки. Угрызался чувством вины — у меня отца убили, надо ж хотеть покарать злодеев, но в сердце была гулкая пустота, а в разуме — мысль, что я должен исполнить его последнюю волю и стать военным.
Так я откупался от совести, от вины за равнодушие.
— Ха. Ты знаешь, где зарыт клад? — с горечью в голосе спросила Наташка.
Я не удержался, постучал пальцем по своей макушке.
— Здесь. Клад зарыт здесь.
Глава 4
Восьмой «Б»
Проснулся я раньше будильника, потому что встала мама и направилась на кухню готовить нам завтрак.
