Вперед в прошлое. Возвращение пираньи — 2

А оказалось — пустынные ящерицы, которых приходится лопать сырьем, пот в три ручья и смерть, порой нелепая...

— И вдобавок — бесцеремонный начальник, который обещает следующую звезду на погоны отнюдь не за исправное выполнение служебных обязанностей и не упускает случая, когда проходишь мимо... — она замолчала. — Нет, не стоит о таком. Хочу быть веселой.

Да уж, начальничек у нее... Мазур его знал заочно по описанию Лаврика: болван, посредственность, выслуживший полковничьи погоны и удержавшийся в своем кресле исключительно оттого, что его сектор, десятая спица в колеснице флотской разведки, главным образом и занимается составлением бумаг — а уж этим искусством болван владеет в совершенстве.

И не надо притворяться перед самим собой, что у нас таких нет. И еще повезло, что у них не было партийных комиссаров вроде незабвенного товарища Панкратова...

Оркестр (настоящий, живой, в строгих фраках, а не в живописных нарядах гаучо, чем грешили рестораны классом пониже, особенно рассчитанные в первую очередь на туристов), заиграл прелюдию, означавшую, что танец последует медленный.

Белль вопросительно глянула на Мазура, и он с готовностью встал — коли уж он привел ее сюда, девочка должна была развлечься по полной программе.

Они оказались на танцполе, Белль положила Мазуру руки на плечи, он обнял ее за тонкую талию, раздались первые такты — и Мазура прошила морозная, смертная тоска. Он постарался держаться как ни в чем не бывало, он хорошо умел скрывать свои чувства, но на миг все же случился с ним некий сбой.

Это была «Малагуэна» — сто лет не слышанная песня, олицетворение вселенской тоски, рыдающей печали. Душещипательное признание отчаянно влюбленного юноши, который хотел бы вечно глядеть в глаза своей волшебнице, прекрасной, как невинная роза. Под эту песню он танцевал с Ольгой на асиенде Куэстро-дель-Камире — а потом, когда все было давно и бесповоротно кончено, эта рыдающая мелодия наяву достала его в Москве...

Прошлое нахлынуло на него, накрыло, как те огромные волны, что с незапамятных времен разбиваются о берега Гавайских островов.

Все ожило в памяти, абсолютно все. Он увидел лица живых и мертвых так ясно, словно они стояли рядом, и мертвые ничуть не постарели, потому что они всегда остаются молодыми. И только для них кончается война — а для живых она продолжается долгие годы... И самым пронзительно ясным было одно лицо в ореоле пронизанных солнцем золотистых волос...

Он держался отлично — его хорошо учили, и эта выучка не раз спасала жизнь.