А в деревне шесть домов, включая тети-Пашин. Последний довод перевесил: продадим дом и купим новую машину. Аркадий желчно усмехался: продадим, как же! Еще доплачивать придется. У нас по-другому не бывает! Это правда, дельцы из них еще те.
И все же в субботу двинулись. Выехали утром, в шесть часов. Не без скандала, конечно. Она взялась с утра жарить котлеты в дорогу и, как всегда, завозилась. Аркадий раздраженно хлопнул дверью, процедив сквозь зубы: «Ну, ты как обычно!» Наконец тронулись.
Зарядил мелкий холодный дождь, обещавший к полудню набрать полную силу.
Надя укуталась в теплый платок, закрыла глаза и попыталась уснуть.
Аркадий включил радио. Она открыла глаза, укоризненно посмотрела на него, но ничего не сказала, хватило утреннего конфликта. На дороге машин все прибавлялось – спохватились слегка припоздавшие дачники. Ехали молча. Надя пыталась пару раз завести разговор, но Аркадий отвечал односложно, и она прекратила попытки и тоже замолчала.
Она опять закрыла глаза и начала вспоминать.
Последний раз она была у Паши давно, лет тридцать назад. Да, точно, тридцать. Наде было тогда пятнадцать лет. Паша была родной сестрой ее рано умершего отца, старая дева. Правда, мама говорила, что имелся у Паши какой-то кавалер из соседнего села – тракторист или комбайнер, Надя точно не помнила. Вроде бы Паша от него даже забеременела, но ребенка не выносила – надорвалась, таская воду из реки в огород, выкинула. Ухажер ее тут же женился, а Паша навсегда осталась одна. После смерти отца мать еще несколько лет ездила к Паше, возила из города гостинцы – колбасу, конфеты, стиральный порошок.
А потом ездить перестала – своих забот полон рот: надо было одной поднимать двоих детей: Надю и младшего Кольку, родившегося через месяц после смерти отца.
Паша писала матери короткие письма: приезжай, Тоня, побудешь с детьми на воздухе, увезешь с собой и картошки, и яблок, и огурцов! Но мать отправляла их с Колькой в лагерь на все лето – в профкоме ей, как вдове, давали две бесплатные путевки.
Надя помнила Пашу высокой худой старухой, в белой косынке, повязанной по самые глаза, с темным, морщинистым лицом и крупными руками, похожими на рачьи клешни. Паша все хлопотала: пекла сладкие, вязкие пироги с толстой коркой, жарила на сале картошку, вкусней которой Надя не ела нигде и никогда, варила густой суп из сухих грибов, висевших на толстой суровой нитке над печкой.
Паша вставала рано, ни свет ни заря. Гремела в сенях ведром – шла за водой.
