Они сидели в тени, попивая квас из бутылок и яростно обсуждая политику.
Увидев меня, Кузьма Савельич поднялся, отряхивая крошки с усов.
— А, барин! Как успехи? Поймали золотую рыбку?
— Одни водоросли.
— Я так и думал! — он победно ткнул пальцем в своих собеседников. — Говорил же вам — нет там никакого медальона! Небось давно кто-то нашел и помалкивает!"
"Такую версию я тоже рассматривал. Вот только зачем? Судя по описанию, медальон был драгоценным, но обычным, не артефактным. Так что награда значительно превышала его стоимость.
Обратная дорога показалась длиннее. Солнце клонилось к закату, тени удлинились. Кузьма Савельич философствовал о превратностях судьбы и человеческой жадности. Судьба медальона никак не давала ему покоя.
У границы нужного мне района пришлось спешиться — дальше извозчикам нельзя. Я расплатился, добавив рубль сверху. Кузьма Савельич расплылся в улыбке.
— Спасибо, барин! Если еще куда понадобится — спрашивайте Кузьму Воронова, меня тут все знают!
Богатые кварталы встретили тишиной и прохладой.
Здесь даже воздух казался другим — настоянным на цветах из ухоженных садов и ароматах выпечки из кондитерских. Каналы отражали закатное небо, превращаясь в полоски расплавленного золота.
Особняк Громовых возвышался за коваными воротами как белоснежный торт. Три этажа, колонны, лепнина. В саду цвели розы, обвивая беседку, где при других обстоятельствах наверняка устраивались чаепития.
Швейцар, крепкий мужчина в ливрее с позолоченными пуговицами, преградил мне путь еще на подступах к парадному крыльцу.
— Вы к кому? — спросил он тоном, не предполагающим дискуссий.
— К господину Громову. По поводу объявления о медальоне.
Физиономия швейцара приобрела выражение превосходства.
— Госпожа Громова велела никого не пускать, — отрезал он. — Особенно всяких… ныряльщиков.
— Но объявление написала не она, а сам господин Громов.
— Объявление написал господин, а распоряжение госпожи — не пускать. Уходите.
Он сложил руки на груди, превращаясь в живое воплощение непреклонности.
Спорить было бессмысленно. Такие типы готовы стоять на своем до второго пришествия.
В этот момент калитка скрипнула, и во двор вошел невысокий мужчина в дорогом, но помятом костюме. В руках он нес кожаный портфель, набитый бумагами так, что застежки едва сходились.
— Добрый вечер, Матвей, — устало кивнул он швейцару.
— Добрый вечер, Василий Петрович, — тот мгновенно преобразился, становясь воплощением почтительности.
