Белое солнце дознавателей

Внутренние демоны требовали крови, требовали справедливости, требовали сделать хоть что-нибудь, чтобы почтить павших. Почтить тех, кого уже нет с нами.

Умрет.

Иероглиф «смерть» я вывела на доске машинально – не закончила только последний штрих – Таджо дернулся и переместился, чтобы встать за спиной.

– Леди Блау! Вы можете передумать... я настоятельно советую вам сесть, – прошипел почти беззвучно мне в макушку.

Я провела пальцем стирая написанное, и нерешительно поставила мелом точку.

Думай, Блау, думай!

От взглядов, направленных на меня сверху горела спина.

Зачем я встала с места, Великий? Думай, Блау!

– Леди, – позвал рябой вежливо. Так вежливо, что почти заломило зубы.

Не высовываться. Не выделяться. Не тогда, когда второй Феникс за спиной. Слишком рано. Слишком рано, Великий!

Грань и ее порождения! Остается делать то, что у меня получается лучше всего. Помоги, Великий!

Я крутанулась на месте – юбки взвихрились вокруг ног, обернулась в зал, нашла взглядом его псаково сиятельство и.

И потом сделала четыре шага в сторону, остановившись напротив первой диаграммы Таджо.

– Я решила начать с первой схемы, – пояснила я громко и очень любезно. Специально для Рябого.

Мел скрипнул – линия поползла не туда, но я выровнялась, и, почти высунув язык от усердия – начала чертить поверху.

Линии ложились кучно и неровно – Фей-Фей просто не смогла бы смотреть на такое издевательство. Черточка, ещё черточка, соединить, почти хвостик... почти клювик... почти глазик...

Когда я закончила – отошла немного, полюбоваться делом рук своих. Достаточно глупо для провинциальной сиры, которая совершенно не разбирается в менталистике.

– Леди, – вопросительно-озадаченно протянул Рябой, но я прервала его коротким жестом – молчать.

Сзади зашумели, когда поняли, что я закончила с первой частью, и тут же заткнулись.

Вторая схема пошла ещё быстрее – я задумалась только на доли мгновения. И рисовать стало проще – я приноровилась. Черточка, полукруг, полукруг, черточка, кружочки, штрихи....

Мел скрипел, аудитория молчала, и даже с верхних ярусов не доносилось ни звука.