— Да-а…
— Умница!
И еще два раза Лина отвечала да, с восторгом глядя в блестящие глаза герцога.
А потом, он её опять куда-то понёс, пока она не очутилась на большой кровати. Дневное Око уже зашло, по Саду разлились чернила ночи, но в этой беседке было уютно от двух неярких светляков, мерцавших в противоположном от кровати углу.
Герцог посадил девушку на покрывало и отошел. Лина захныкала — ей стало одиноко и страшно без сильных рук и горячего тела этого великолепного мужчины.
— Сейчас, — успокоил её магистр.
— Только навешу полог.
Герцог вернулся и опустился на колени перед девушкой, взял одну её ножку, погладил щиколотку, осторожно снял туфельку. Провел ладонью вверх по ноге, задирая подол юбки, пока не достиг резинки чулка.
Лина замерла, больше всего на свете желая, чтобы рука не останавливалась, а продолжала гладить и ласкать, и тихо охнула от восторга, когда к первой руке присоединилась вторая.
Зацепив край кружева резинки, мужчина повёл пальцами, скатывая чулок, мягко обхватив ножку.
Снял, провёл пальцами по ступне, пяточке, щиколотке и, наклонившись, поцеловал коленку. Девушка сглотнула и сама потянулась, мечтая запустить руку в волосы этого невероятного мужчины, растрепать их, пропустить сквозь пальцы.
Тем временем, герцог поднял вторую ногу, и процедура повторилась, только поцелуем коленки он не ограничился — расцеловал каждый пальчик, пяточку, цепочкой поцелуев поднялся выше и замер.
Лина застонала и хныкнула — ей хотелось, чтобы мужчина продолжал.
В другое время она бы с ума от страха сошла. От страха и стыда, но сейчас то, что делал герцог, казалось самой правильной, естественной и нужной вещью в мире.
Тем временем, магистр поднялся с колен и сел рядом, отвел от лица волосы и провел пальцем по губам. Сначала верхней, потом нижней. И накрыл её губы своими. Слегка прикусил, потянул, провёл языком.
Лина ахнула и подалась вперед, прижалась, отвечая и разлетаясь на яркие всполохи.
Единый, как необыкновенно!
Руки мужчины жили своей жизнью — гладили, ласкали, легко нажимали, посылая по телу Лины разряды тепла и чего-то такого, названия которому она не знала.
Чего-то восхитительно приятного, с чем не хотелось расставаться.
И ужасно мешала одежда. Она раздражала, царапая кожу, не позволяла герцогу касаться везде, где ей хотелось, чтобы он прикасался. И что не менее ужасно — она тоже не могла притронуться к нему — руки натыкались на камзол.
