— Нежто под крестоносцами лучше?
— Не взять нас лыцарям! — вскипел псковский боярин, приникая к щели и вновь одаряя гневным взглядом.
Но Еремей только недоверчиво покачал головой и сунул руку под полу шубы. Дуня только растерянно глазами хлопала, пытаясь увидеть в вонючем бомже боярина, и уж чего она не ожидала, что дед протянет сидельцу мешочек с монетками.
— На вот, — буркнул он, — купишь еды и горячего питья своему мальцу, а сговоришься, так и жаровню вам поставят. А я лекарку пришлю.
— Благодарствую."
"Псковский боярин с достоинством принял мешочек и, надо полагать, склонил голову.
Дуня же всей своей женской душой ощутила, как трудно, горько и больно сейчас Пучинкову. Мало того, что унизили и поставили на грань выживания, так теперь молить приходиться о помощи и кланяться. За себя бы этот человек просить не стал, видно сразу — гордый, но за сына…
— Деда, а нельзя ли Ивана Харитоныча выпросить отсюда? Пусть он у нас поживёт, пока за его отца выкуп собирают?
— Дунька, ты сама только по милости Бориса Лукича домой возвращаешься, а в заступницы лезешь! — шикнул на неё Еремей.
Он развернулся и подтолкнул внучку к выходу.
— Идём, нечего тут!
Дуня понимала, что дед прав, но именно потому, что сама чуть не села рядом с теми несчастными, очень хорошо понимала их.
— Деда, а у них не отнимут твой подарок? — спросила она, уже сидя в санях.
— Не должны.
— Но зачем им деньги, если они сидят взаперти?
— Как зачем? За еду платить, за тепло, за весточки.
— Разве их не кормят?
— Может, родственники и кормят, да по Пучинкову видно, что никто не приходит к нему с сыном.
— Деда, а вдруг отца в чужом городе так же схватят и некому будет его покормить? —
обеспокоенно воскликнула Дуня и завертелась, словно желала спрыгнуть с саней и бежать кормить.
— Не ёрзай! Видела же, что я помог псковичу*, — вздохнул Еремей. — Глядишь, попадёт Славка в такую же беду — и его кто пожалеет! А так-то, ежели разобраться, сегодня наш князь сердится на псковичей, а завтра, может, на одной стороне воевать станем против тех же латинян.
— Если сын Харитона Алексеевича умрёт от болезни в приказной избе, то лютым врагом он станет, а не товарищем по оружию, — тихо произнесла Дуня и очень серьёзно посмотрела на него.
Еремей чуть не поперхнулся, поглядел на внучку, но ничего не сказал.
А что тут скажешь?
Дитя и то понимает, что невозможно договариваться, если не соблюдаешь правила! А вот ближнему боярину князя Челядне это непонятно! Его только собственная выгода волнует.
