Будешь моей, детка

Гладит ткань, точно котенка, восхищенно любуется каждой вещью, примеряет, а потом с по-детски приоткрытым ртом смотрит на свое отражение, а ее глаза сияют.

Кажется, я начинаю понимать мужиков, которые покупают своим бабам кучу всякой дорогой херни просто для того, чтобы их порадовать.

А когда детка меня целует — сама целует! — я еле держусь, потому что меня раздирает на части диким первобытным желанием. И нужна охеренная выдержка, чтобы отпустить ее, чтобы оставить тут вот такой — нетронутой."

"Но мысли о том, чтобы остаться с ней, нет.

Во-первых, тогда я точно ее трахну, а во-вторых, спать я и правда предпочитаю дома. Это моя крепость, моя территория — то место, где все устроено под меня, и куда я совершенно точно не планирую пускать посторонних. Даже если у них такая красивая жопка, как у детки.

Еле выдерживаю ночь, подскакиваю раньше звонка будильника и несусь к отелю. Заезжаю на парковку и пишу детке только одно слово: «выходи».

А сам чувствую, как внутри все распирает от сладкого предвкушения.

Все, добегалась. Теперь она будет со мной столько, сколько мне нужно, и я наконец смогу ей насытиться. Буду брать ее до тех пор, пока не избавлюсь от этой ядовитой зависимости, которая выносит мне мозг.

Детка мне ничего не отвечает.

Жду пять минут, десять, потом иду в отель. Поднимаюсь на лифте, открываю номер своей картой и вижу, что детка все еще лежит в кровати. Блин, ну хоть не сбежала — уже хорошо. А то от нее всего можно ожидать.

— Детка? А телефон тебе для красоты или как?

— Он разряжен, — глухо говорит она куда-то в подушку.

Голос хриплый и странно-равнодушный.

Я напрягаюсь, быстро подхожу к кровати и как только детка поворачивает ко мне лицо, сразу понимаю: все, бля. Приплыли. Ее бледная кожа горит нездоровым румянцем, а глаза слезятся и блестят так, как это бывает только у человека с серьезной температурой. Кладу руку ей на лоб и матерюсь. Детка горячая, и совсем не в том смысле, в котором я думал про сегодняшний день.

— Добегалась босиком по борделям? — злюсь я.

— Да, — вяло говорит она. И эта безэмоциональность меня почему-то пугает:

— Оль, ты как? Что болит? — растерянно спрашиваю у нее.

— Горло, — хрипло говорит она. — Глотать больно.

— А ноги не болят? — вспоминаю ее вчерашние боевые ранения.

— Ноги нет. Голова сильно болит, и еще холодно очень. — Детка плотнее укутывается в одеяло, словно гусеничка.

Это плохо. Она и так горячая как печка, а если знобит, то значит, температура еще будет подниматься.