Дядя самых честных правил 4

— Где, говоришь, этот твой Филимон?

Мужичок покосился на меня с некоторым недоумением.

— Филька-то? Дык помер он, барин. Годка три как помер.

— Мне без разницы, жив он или нет, я тебя спрашиваю, где он.

— На кладбище, барин, где ж ему ещё быть. Как помер, так и схоронили, по-людски, значитца.

— Ну, пойдём, как тебя там.

— Я, братец Агафон, некромант. Сейчас выкопаем твоего Филимона, я его подниму, он и починит дормез. Коли у вас все безрукие, придётся покойника потревожить.

Округлившиеся глаза Агафона забегали в разные стороны.

Испуганный взгляд мужичка остановился на Киже, но тот ухмыльнулся, показав зубы. Взгляд прыгнул дальше и зацепился за денщика. Васька часто закивал:

— Ты не сумлевайся, барин всё как надо сделает. Подымет, а потом обратно в могилку уложит. Константин Платонович — мастер. Бакалавр!

Последнее слово окончательно добило Агафона. Он бухнулся на колени, принялся креститься и завывать.

— Барин, помилуйте! Не надо Филимона поднимать! Сам всё сделаю, копейки с вас не возьму.

Только не поднимайте, умоляю! Сейчас помощников позову, только не надо Филимона. Серчать он будет сильно! Рука у него тяжёлая, пришибить может. А у меня детушки малые, сиротами останутся. Не погубите, отец родной! Всю жизнь за вас молиться буду!

— Цыц! Быстро взял ноги в руки и пошёл чинить карету. Если через два часа не исправишь — подниму Филимона. А если сбежишь, я ему твой след укажу.

За два часа я успел отобедать в трактире, осмотреть старинный Успенский собор и полюбоваться видом на Клязьму.

А когда вернулся в каретную мастерскую, дормез стоял как новенький.

— Вот, барин, — замельтешил вокруг меня Агафон, — готово всё. Я вам, барин, ещё ступеньку приделал, чтобы вам, значитца, в карету удобнее было залазить. Вы не подумайте, всё как надо, сто лет продержится.

— Можешь, когда хочешь, — я улыбнулся, — стимула просто не хватало. Вот, держи за труды.

Я дал ему двадцать рублей серебром.

— Да что вы, барин, я же от всей души, — Агафон притворно поотнекивался, но деньги взял сразу.

Но мне он уже стал неинтересен. Я махнул Кижу, и мы поехали дальше, на юг от Владимира, по плохой, но самой короткой дороге.

Дормез трясся по ухабам, до дома оставалось совсем немного, а меня принялся грызть второй фундаментальный русский вопрос — что делать? В смысле, как жить дальше и на что направить силы.

Главное моё желание, чтобы всякие Шуваловы, Голицыны и прочие могучие дядьки обходили меня стороной, не тянули в свои хитрые комбинации и интриги.