Дядя самых честных правил 5

Вернулся через час с охапкой терпко пахнущих трав, поставил на огонь котелок и принялся варить в нём отвар. Находившись за день, я не обращал внимания на его бормотание и задремал, закутавшись в одеяло.

— Просыпайся, отрок.

Монах толкнул меня в бок. Я открыл глаза и проморгался. Вокруг стояла глубокая ночная темнота, в которой тлели только угли костра да плыли над верхушками деревьев яркие звезды.

— Время, отрок. Раздевайся.

— Одёжу, говорю, сымай, отрок.

Слабый свет от углей осветил лицо монаха, склонившегося надо мной.

Красноватые отблески делали его похожим на демона: чёрные провалы глаз, всклокоченные волосы, бездонная трещина рта.

— Отец Лукиан, вы рябиновки перепили?

Вместо ответа монах распахнул Талант. На мгновение у меня потемнело в глазах от страшного давления эфира. Даже дыхание перехватило от невозможной мощи, бурлящей на расстоянии вытянутой руки.

— Встань, отрок. — произнёс Лукиан глухим голосом. — Сейчас. Немедленно.

Под невозможным прессом магического давления даже пошевелиться было невыносимо.

А попытка призвать Анубиса закончилась полным провалом — Талант, поджав хвост, забился на самую глубину и только скулил.

Монах потерял терпение, схватил меня за шиворот и вздёрнул на ноги.

— Сымай одёжу, быстро! Время уходит, отрок.

— А ты не охренел, Лукиан?

Собрав всю доступную силу, я попытался дать отпор монаху. У него что, белая горячка? Что за беспредел вообще?! Как ща дам в ухо кой-кому! А потом достану предателя-Анубиса и оттаскаю за несуществующий хвост.

— Урусов, — монах начал ощутимо заводиться, — делай, что сказано. Кому Талант нужен, тебе или мне? Давай уже, телись быстрее. Время, Урусов, время! Ритуал начинать пора, а ты как девица в брачную ночь.

— А сразу сказать не могли?

Я стянул с себя охотничью куртку.

— Догола раздевайся, Урусов, — бросил монах, отойдя к костру и убирая с огня котелок, — не замёрзнешь, чай не зима.

Он дождался, когда я всё с себя сниму, и скомандовал:

В котелке оказалась густая, остро пахнущая травами кашица.

Монах перемешал её ладонью, шагнул ближе и пальцем принялся рисовать на мне узоры. Одновременно с художеством монах затянул однотонную мелодию, состоящую из протяжных звуков и тоскливых завываний. Самое удивительное, что они складывались в слова мрачного песнопения.

— Что ты так крепко спишь, спишь, не проснёшься?

Там, где на кожу ложились тёмные следы варева, я чувствовал лёгкое жжение и мятный холод.