Дядя самых честных правил 5

Заметив мой взгляд, Лукиан сжал губы и отвернулся.

— Учить тебя и учить, отрок, — буркнул он, — с почтением надо, с уважением. Кланяться не забывай, в пояс. Говори тихо, гляди в землю, смотреть на Хозяйку даже не думай. Строга, ох строга она, если не угодишь!

У меня запершило в горле от этих слов. Да уж, понятия у старого опричника-некроманта ещё те, старорежимные. И ведь не скажешь ему, что спокойно разговаривал с Хозяйкой, и всё было отлично. Не поймёт! Ещё и удар его хватит от моей «дерзости». Как объяснить, что Смерти плевать на поклоны и пиетет — через её руки проходят и простолюдины, и великие короли, и все равны перед ней.

— Ох, чую, намучаюсь с тобой, отрок. — Лукиан на секунду обернулся и сердито зыркнул на меня. — И ведь старшой уже, розгой не поучишь.

— Смотри, Луциан, как бы он тебя учить не стал.

Мягкий голос, неожиданно прозвучавший из-за спины, заставил нас с «монахом» вздрогнуть.

— Хозяйка, — Лукиан повернулся к женщине, появившейся из тумана, и низко поклонился, коснувшись рукой травы.

Я не стал повторять за ним и только склонил голову.

— Вижу, — Смерть в мгновение переместилась к нам, — и не только с ним.

Она протянула руку и взяла замершего Емельку за подбородок.

— Не бойся, — улыбнулась женщина, — больно уже не будет.

— Я звал тебя, — орк улыбнулся в ответ. Голос его наполнился спокойствием, а во взгляде исчезла тоска, — и ждал, когда ты придёшь. Чего же мне бояться?

— Идём, — она взяла его под руку, — я провожу тебя на другую сторону.

Вдвоём они двинулись прочь от нас. У самой границы тумана Смерть обернулась и царственно махнула рукой: мол, свободны, голуби сизокрылые, ваша работа окончена. И пропала вместе с Емельяном за серой пеленой.

— Не люблю эту работу, — проворчал Лукиан, — измаешься весь, пока приведёшь, а награды никакой.

Я только пожал плечами. Грех жаловаться, когда чёрный песок окупает все остальные неудобства.

— Идём, отрок. — Клешня «монаха» цапнула меня за локоть.

* * *Емелька лежал на лавке и уже не дышал. Лицо у мёртвого крестьянина сделалось спокойное и умиротворённое. Морщины разгладились, а на губах застыла блаженная улыбка.

— Вот и славно, — пробасил Лукиан, очнувшийся первым, — теперь и домой можно.

Он сбежал из избы, оставив нас с Таней наедине с покойником.

— Так страшно было, Константин Платонович, — девушка взяла меня за руку. — Темно сделалось, и будто всё белым заволокло.