Его руки сжались в кулаки. — Но император — ублюдок. Столько тут народа перемололо, а он всё чего-то ждёт.
И как мне этот ответ расценивать? Пока ничего криминального. Многие в империи недовольны властью и войной, это не делает их предателями.
— Вы бы пошли против командования и армии, чтобы изменить ситуацию на фронте? — продолжил я, сверля его взглядом.
Мужик то включался, то отключался. Его сознание явно боролось с действием яда. Пот выступил на лбу, смешиваясь с капельками растаявшего льда.
— Да, — скривил Щетинов лицо, и вены на шее вздулись.
— Подохну, но сделаю всё, что нужно для нашей победы.
Сука! Он издевается? Нашей — чьей? Родной страны или врагов? Будь прокляты эти двусмысленные ответы.
Паучок снаружи послал мне сигнал, что к карцеру приближаются люди. Шаги и голоса — двое, может, трое человек. Мой мозг активизировался, закрутились шестерёнки. Последний вопрос должен быть прямым, без возможности увильнуть.
— Что бы вы сказали про человека, который любит страну, готов свою жизнь ради неё отдать, но ненавидит императора?
— Я его понимаю, — кивнул Щетинов, и взгляд на мгновение прояснился.
— Да подожди ты! — почти зарычал я, слыша, как шаги приближаются к двери карцера. — И чтобы как-то помочь, решил связаться с татарами или турками?
Солдаты уже были рядом, звякнули ключи. У меня оставались считаные секунды.
— Ну же! Давай, отвечай!
— Убил бы… — Щетинов дёрнулся вперёд, его глаза полыхнули ненавистью. — Твари, предатели!
Я выдохнул. Значит, о
н не предатель.
Его слова звучали искренне, с настоящей злостью.
Паучок снаружи незаметно выбил ключи из руки охранника. Тот, что был в карцере, поглотил весь лёд, паутиной схватил иглу и вытащил её из тела лейтенанта. Я убрал монстра в кольцо и резко развернулся, упал на пол и сделал вид, что сплю.
Дверь открылась со скрипом ржавых петель. Свет керосиновой лампы резанул по глазам.
— Ну и как тут поживают офицеры? — с издёвкой произнёс Царёв, возвышаясь в дверном проёме. Его тень, огромная и угрожающая, падала на стену камеры.
— Нормально, — буркнул лейтенант, поднимаясь на ноги. — Открывайте давайте, мне сопляков этих ещё гонять.
Военные отперли его камеру, а Щетинов встал и ждал. Я внимательно наблюдал сквозь полуприкрытые веки. Помнит ли он наш разговор или то, что я сделал? По лицу ничего не понять — обычное выражение усталого служаки.
Пока ключ крутился в замке моей камеры, Щетинов стоял неподвижно, словно статуя. Когда я поднялся, он уставился на меня.
