"
"Квартира была покрыта слоем пыли в пять пальцев. Он вытащил из шкафа полотенце, намочил и провел им по мебели. Полотенце тут же превратилось в черную тряпку. А вот селедки с ржаным хлебом захотелось так, что в магазине потекли слюни. Как у собаки при виде куска мяса.
Первым делом поехал к Фаечке. Там от былой роскоши осталась почти труха. Паркет вытерся и нагло пялился черными прогалинами. Хрусталь поблек, ковры поистерлись. Посуда – чудесный Фаечкин мейсен – стыдливо показывала откусанные края.
– Все бью, все роняю, – жаловалась Фаечка. – Все проедаю.
– К счастью, – бестактно бросил он.
А она заплакала, утыкаясь в несвежий платок.
– Господи! Да о чем ты?
И сама Фаечка… Да разве это была она? Из пушистой кокетливой кошечки с острым носиком и умными глазками она превратилась в старую, потертую кошку. Ту, что живет в подъезде под лестницей и жалобно заглядывает в глаза проходящим жильцам: вдруг пожалеют и нальют в грязную миску молока или бросят хвост подтухшей селедки?
По мужу она горевала искренне и сильно.
Вдохновенно горевала, припоминая счастливые годы совместной жизни. Максик обожал свою «девочку», а девочка развлекала его как могла, оберегала, «создавала условия». Отцу, конечно, повезло. После мрачной суконной жизни с матерью он увидел шелковые бока Фаечки, яркий свет, блеск и звон хрусталя, почувствовал запахи. Они подошли друг другу, как подходит обувь, сшитая отменным сапожником: никаких мозолей, никаких натоптышей, никакого «узко, поджимает и неудобно».
Фаечка перебирала общие фотографии:
– Это мы с Максиком в Ялте, это в Мисхоре. Помнишь?
Он кивал. Они ему никогда ничего не рассказывали: у него – своя жизнь, у них – своя.
На фотографиях отец сиял от счастья. И она, Фаечка, сияла. Он вспомнил, как однажды, находясь у них в гостях, поймал счастливый взгляд отца. Отец смотрел на Фаечку в легком крепдешиновом платье, с завитыми кудряшками, с ярко накрашенным ртом, с яркими кошачьими ноготками. Молодую, свежую, прекрасную.
– А? – прошептал он сыну. – Какова! А если бы я тогда не решился? – Лицо его исказилось от ужаса. – Ты представляешь, как бы я прожил свою жизнь?
И отец дернулся всем телом, видимо вспомнив свою первую жену.
Городецкий кивнул. Что тут возразишь? А о том, как дожила свою жизнь мать, думать не следовало.
Фаечка осталась верна себе. Однажды, рыдая, все-таки проговорилась:
– Ах, почему? Ведь он меня оставил в таком возрасте.
