Вечером докладывала по телефону, очень важным и серьезным тоном:
– Илюшка, все ясно!
Он раздраженно хмыкал, а она, пережив секундную обиду, продолжала:"
"– Будет женщина, и будет ребенок. Все будет хорошо, слышишь? И женщина будет нормальная. – Тут она делала многозначительную паузу. – Дом будет, короче говоря, семья. И ребенок, слышишь? По-моему… – она замолкала и продолжала отчего-то шепотом: – мальчик. И все это будет навсегда! Слышишь?
– Слышу, Фая! – резко отвечал он. – Разумеется, слышу.
А сейчас извини. Занят.
И невежливо прерывал разговор.
«Все ясно, баба, – грустно заключала Фаечка. – Ну да бог с ним! Скоро натешится. Молодой ведь еще…» И снова грустный и тяжелый вздох. Все они такие, она-то знает.
Она напомнила ему про эту чушь через два года после следующей женитьбы, когда Ирма уже сняла с лица косметику и стала варить борщи. Когда родился Артур.
– Ну? – сияла она. – Я же тебе говорила!
Он тогда вспомнил и удивился. Надо же, а вдруг все не ерунда? Потом, конечно, забыл.
И снова вспомнил после аварии. Сказал растерянной Фаечке:
– А вот этого ты мне не обещала. Ты мне обещала, что навсегда.
Она жалобно всхлипнула и всплеснула маленькими ручками:
– Прости, прости, прости дуру старую. Не сердись.
Он, конечно, не сердился. При чем тут слабоумная старуха, добрая и незлобивая.
Фаечку он похоронил спустя много лет. Пожила она хорошо, в смысле долго. В последние пару лет он организовал ей помощь, хорошую тетку из фирмы «Заря».
Тетка мыла у него и у Фаечки окна и «генералила» по весне. А потом у нее поселилась – уже насовсем. Фаечка ее прописала, и нищая Марья Ивановна, классическая деревенская честная труженица, после Фаечкиной смерти осталась владелицей царских, хотя и сильно обветшалых хором.
Ему, кстати, и в голову не пришло, что «мачеха» могла прописать его, любимого пасынка. Эх, не было в нем никогда корысти! Все было, перечислять страшновато. А вот жадности, стяжательства, хапужности – никогда.
На Ваганьковском, глядя на мертвую Фаечку, подумал: единственная родная душа. Последний человек из его скудной родни. Последняя из семьи. И остро почувствовал себя сиротой – впервые в жизни.
* * *В Пушкино он тогда мотался раз в месяц. Артур, уже тринадцатилетний угрюмый пацан, был по-прежнему сух и равнодушен. Ирмина сестра злобилась еще сильнее. Гнусно хмыкала, пересчитывая принесенные им деньги: ей всегда было мало.
