К вечеру в доме стало прохладно и сыро. Городецкий пытался растопить печь. Не получилось! Он злился, чертыхался, клял деревню с ее «удобствами».
Стася сказала:
– Брось, это дело нелегкое. Не замерзнем.
Он бросил коробок на пол и посмотрел на нее:
– Обещаешь?
Она кивнула.
Они оставались там, пока не приехала хозяйка. Три ночи. Три ночи в сырой, непротопленной избе. Три ночи на душных и жарких перинах. Три ночи непрерывно стучащего в подслеповатое оконце дождя. И три ночи такого счастья и такой нежности!
Она задыхалась от этого счастья и этой нежности.
Он целовал ее в тонкое запястье, в ямочку на сгибе локтя и в колючий затылок.
Ему показалось, что прошлого не было. Не было мутной, бестолковой и неправедной жизни. Позади – одна пустота. Он забыл всех своих женщин, словно после тяжелого наркоза выпал огромный кусок жизни, и вспоминать не хотел. Эта девочка зачеркнула все одним махом: движением тонкой и горячей руки, трепетом густых и темных ресниц, губами, шепчущими бесстыжие и сумасшедшие слова, от которых даже он, прожженный гуляка и бабник, бледнел и задыхался.
На площадке их встретили молчанием. Ему показалось, что Сашка Ткаченко даже злобно покосился.
Теперь Стася жила у него в номере. За их спинами, конечно, шептались и злобствовали. Ему было наплевать, а вот она переживала. Отработав, бежала в номер и, пока он не возвращался, на улицу не высовывалась.
Однажды поймал на себе взгляд Ткаченко.
– Не сгорю, не пылай очами! – бросил он ему.
Сашка дернулся, и на его лице появилась брезгливая и злая гримаса.
– Зачем это тебе? – спросил он. – Не наигрался?
Городецкий пожал плечами:
– Видимо, нет. А тебе что за печаль? Или завидки берут?
– Сволочь ты, – процедил сквозь зубы Сашка. – Что, не понял, с кем дело имеешь? Девочка эта не из твоих шалав!
– Может, из твоих? – прищурился Городецкий.
Сашка сплюнул, махнул рукой и пошел прочь, что-то бормоча.
Экспедиция кончилась, они возвращались в Москву. Он довез ее до дома, улыбнулся:
– Ну, пока? – и посмотрел на часы.
Она кивнула и, посидев с минуту в машине, открыла дверь и вышла на улицу. В зеркало он увидел, как она стоит, замерев, и смотрит ему вслед.
Он удивился, когда дней через пять вдруг ощутил такую острую тоску, что, несмотря на поздний вечер, быстро слетел по лестнице, ждать лифта было невыносимо, и бросился в Неопалимовский.
Она открыла не сразу, встала на пороге босая, заспанная, в детской смешной, тесноватой пижамке с веселыми вислоухими зайцами.
