Поселили их почти в центре, на узенькой шумной улочке – по ней пытались проехать мотоциклы и грузовички, развозящие по лавкам товар. Все они немыслимо гудели, водители орали, высунувшись из окон, и выставляли средний палец.
Номер оказался курам на смех: узкая койка, покрытая несвежим покрывалом, душ за драной клеенкой, рядом побитый унитаз и истертое полотенце, больше похожее на старое дачное ножное.
В три утра, когда он, измучившись в духоте, наконец задремал, прямо под его окном началась погрузка помойных баков.
Тоже с криками, жестяным скрежетом и выхлопными газами. Он вскочил, высунулся по пояс и стал орать таким отборным и красочным матом, что водитель мусоровоза заглушил мотор и уставился на него сначала с испугом, а потом с восхищением и уважением.
Утром, на «завтраке» в сыром и полутемном подвале (яйцо, крошечный плавленый сырок, два куска ватного хлеба и растворимый кофе), он безуспешно попытался объясниться с хозяином по-английски. Потом взял за шкирку и как следует потряс. Хозяин все понял и поволок его наверх, в «нумера».
Все они не отличались от его. Городецкий отрицательно мотал головой и отвечал резко «ноу».
Видимо поняв, что бодаться с клиентом больше не стоит, хитрый турок, тяжело вздохнув, отвел его на третий этаж. Подвел к единственной двери, почти слившейся с серой стеной, долго возился с замком, наконец распахнул и с тяжелым вздохом сказал:
– Плиз, сэр.
Городецкий сделал шаг и оказался в раю. Оказывается, до рая было совсем близко – пара лестничных пролетов и плохо смазанный замок.
"
"Это была довольно большая комната с балконом, выходившим в тихий и зеленый дворик. Широкая кровать под пологом, телевизор, маленький холодильник и вполне приличная ванная комната.
– Гуд? – грустно спросил хозяин.
Городецкий с достоинством кивнул:
– Гуд, старый лис. Пойдет.
– Май апартаментс, – еще грустнее объяснил турок.
– Твай, – ответил Городецкий. – А ты поживи пока в «май», о’кей?
Турок махнул рукой и вручил капризному русскому ключ.
Весенний Стамбул был прекрасен! И Босфор, И Софийский собор, и Капалы Чарши, многоголосый, пряный, жаркий стамбульский базар.
И еда стоила копейки: он покупал шаурму, плотно набитую мелко настриженной, ароматной бараниной, со сладким луком, помидорами и соленым огурчиком, бутылку местного пива и присаживался на скамейку. Жизнь была. Да и лет ему тогда было куда меньше.
Он мотался по Стамбулу, заглядывая в узенькие дворы, в раскрытые окна, где по вечерам за столом собиралась большая семья.
