На улицах пахло незнакомыми, щекочущими ноздри пряностями. Пахло морем и рыбой, горячим асфальтом и жженым сахаром – основой красивых, но почти несъедобных от сахара турецких сладостей. И над всем городом плыл глуховатый крик муэдзина, протяжный, как плач.
А теперь ему предлагался пляжный туризм. Восемь дней, отель четыре звезды и, главная радость, убойная система «все включено». Сто лет он не был на море. Не сто, двести. И ему до дрожи захотелось вдохнуть соленый воздух, глотнуть его, задержать в горле, проглотить и замереть от счастья.
Замереть еще раз и броситься в прозрачную аквамариновую воду, сразу, с разбега. До спазма мышц, до радостной сердечной боли. А потом – рухнуть на горячий песок.
От волнения он кругами забегал по комнате. Потом оделся и поехал в агентство. Решено. Чего терять время?
Вечером, когда она, усталая, вымотанная жарой и пробками, наконец вышла из душа, блестя влажными волосами, он усадил ее напротив и, прибавив голосу и лицу загадки и таинственности, тихо сказал:
– Анька! – От волнения дрожали руки.
– Анька, мы едем на море.
Она замерла, чуть напряглась и тихо спросила:
– Куда, Илюша?
– На море, – уже громко повторил он. – Оглохла, матушка?
Она растерянно помолчала, но быстро взяла себя в руки и строго потребовала:
– А вот с этого места – с подробностями. Я требую объяснений.
И он объяснил. Она вскочила, бросилась к нему на шею, зацеловала до того, что он окончательно засмущался и растрогался, почти до слез. И все повторяла:
– Ты гений, Илюшка! Ты невозможный гений! Ты… просто сказочный принц! Понимаешь?
– Ну уж, – вяло отбивался он, – ты, мать, и сказала…
Потом она скакала по комнате, переживала по поводу старого купальника, болтала какие-то девичьи глупости, снова бросалась к нему на шею, причитала, смеялась и плакала – от счастья, конечно, от счастья.
Спустя полчаса, когда Городецкий налюбовался ею от всей души и всех глаз, Анна вдруг плюхнулась на диван и жалобно спросила:
– А отпуск, Илюш? Я же его отгуляла.
Он небрежно махнул рукой:
– Больничный.
Неделя больничного, и все дела! Ну, раз твой Попов такая сволочь.
Она снова встрепенулась и тут же пришла в себя. Но через минуту внимательно на него посмотрела и поинтересовалась:
– А деньги? Откуда деньги?
Городецкий усмехнулся:
– А вот про это у любовника не спрашивают. Не комильфо, знаешь ли!
– Ты не любовник, – тихо сказала она. – Ты – любимый. И еще, – хитро сощурилась, – дурак.
Такие дела. Он снова – любимый. И снова – дурак.
