– Да, наверное, тогда. Когда появились первые деньги, первые бабы и первое ощущение, что ты что-то можешь.
Он прищурился и усмехнулся:
– Работаешь, милая? Ни дня без строчки? «А вот сейчас поймаю! На чем-нибудь, а ведь поймаю! Зацеплю, пока он, старый дурак, разнюнился и рассопливился».
Она смутилась и выключила диктофон:
– Дурак! Можно подумать…
Он кивнул:
– Дурак, а как же. А пойдем-ка полопаем, моя прелесть! Что у нас там, в волшебном холодном шкафу? Пельмени? Замороженные котлеты? Куриные ноги?
Она встала с кресла.
– Вот именно, ноги. Будут тебе сейчас ноги. И руки, если захочешь, – проворчала она, отправляясь на кухню.
– Вот и умница, – крикнул он ей, – вот и займись, наконец, женским делом! А то – когда, зачем, почему… Любопытная какая. Ты мне кто? Журналист или любимая? Интересно.
Он встал в кухонном проеме. Она обернулась от холодильника, бросив на стол куриные голени.
– Я тебе… – покраснела и запнулась. – Я тебе то, чем очень хотела бы быть… – Она замолчала и внимательно на него посмотрела.
– Понимаешь?
Он, сглотнув в волнении, хрипло ответил:
– А ты это самое и есть. Вот в этом уж, милая моя, можешь не сомневаться.
Она быстро отвернулась к плите.
– Тогда терпение и еще раз терпение! Через полчаса будут тебе куриные ноги. Кстати, с чем желаете, с картошкой или…
– С тобой, – ответил он и ушел в комнату."
"– А я – с тобой, – прошептала она. Сама себе, он не слышал.
Он слышал. Плюхнулся в кресло и закрыл глаза. «Устал, – подумал Городецкий. – Как же я устал. Ведь недаром все нужно вовремя, тогда, когда на это есть силы».
Он задремал. Она вошла в комнату, села напротив кровати и стала смотреть на него, спящего. Резкие морщины во сне обозначились беспощадно. Так беспощадно, что у нее сжалось сердце. Словно почувствовав ее взгляд, он открыл глаза. И увидел ее лицо.
– Вот так-то, девочка, – тихо проговорил он. – А ты как думала?
– Я думала, что все остыло, – ответила она. – А разогревать ненавижу.
– Ага! – усмехнулся он, выбираясь из кресла. – Как же! Выкрутилась! Нашла кого провести вокруг пальца! Святая наивность! Грей давай! И без выкрутасов.
Он зашел в кухню и увидел, как она стоит у окна, упершись лбом в стекло.
Услышав его шаги, она обернулась:
– Сколько нам отпущено, Илюша?
Он отозвался:
– Кто знает, милая моя, кто знает… Страшновато играть в эти игры, верно? А я ведь предупреждал.
Она отерла слезу со щеки и строго прикрикнула:
– Ешь свои куриные ноги. А на гарнир, уж извини, – я, как и заказывал.
