* * *Ночью он смотрел на нее. Во сне она казалась юной, совсем девочкой. Ладонь под щекой, розовая отлежанная щека, вспухшие губы, чуть вспотевший локон на лбу. И дыхание совсем детское, ровное, спокойное, сладко пахнущее. Он вдруг вспомнил, как однажды замер возле кроватки сына. Замер, чтобы слушать его дыхание. «Она любит меня такого, какой я есть, – пронзило Городецкого, – немолодого – и это очень мягко сказано. Усталого, разбитого и побитого, скучного, нищего, занудливого».
«Разве мама любила такого? – вспомнил он гениальные строки Ходасевича.
– Желто-серого, полуседого. И всезнающего, как змея».
Мама, конечно, способна любить любого. А вот женщина… Даже святая Женя любила еще того Городецкого. Потому что тот Городецкий тогда еще был. Чуть-чуть, но был. О нем еще помнили, его еще любили и некоторые даже боготворили. Все еще боготворили… Да и мужчина Городецкий еще был тогда. Женьке он, конечно, достался тоже инвалидом по всем статьям, но бегал еще рысак Городецкий тогда, бил копытом! А эта дурочка – нищего, развалившегося на куски и части, вредного, скулящего и потерявшего веру во все… Можно не перечислять.
За что, спрашивается? Не за что его любить. Он-то это знает! По утрам в зеркало на свою рожу смотреть противно… И все эти медицинские подробности… Противно.
А ведь рядом с ней, такой молодой и прекрасной, сейчас мог бы лежать мальчик. Молодой крепкий мужчина с мускулистым и гладким телом, свежим дыханием. Который без устали мог бы ласкать ее, нежную, до глубокой ночи. И просыпалась бы она на других простынях и в другом доме, с прозрачными от чистоты окнами и лесным пейзажем за ними.
И кофе бы пила не из старой дулевской чашки в красный горошек, а из японского фарфора, тонкого и золотистого на просвет.
Зачем ей все это? Любовь, говорите? Да что она знает про эту любовь? Что она знает о предательстве, лжи, измене? О том, на что способен мужчина? Перечеркнуть – одним махом. Забыть – в долю секунды. Поставить на кон все и сразу – потому что захотелось. Повезло, пока не узнала. Пока.
Бедная моя и глупая. А ведь любит. Его-то не проведешь… Чудны дела твои, Господи!
Утром Городецкий проснулся от страшной головной боли. За окном тяжело налились тяжелые свинцовые тучи. А через минут двадцать загрохотало так, что они в испуге бросились закрывать окна. Молнии разрезали небо пополам, как острый нож – брусок сливочного масла. Дождь хлынул, словно в оправдание многодневной и изнуряющей жары. Гром гремел, словно рвались снаряды. И голову разрывало на части.
