А в вольных дикарских нравах мальчишек такое и не ночевало.
Йорд даже не пытался их дрессировать. Знал, собака, что сами потихоньку поймут. Вот так, через раны и трупы своих. Или погибнут все — по глупости и безалаберности.
Хороший он был воспитатель, ничего не скажешь. Хитрый.
Это он был «виноват», что из вражьих детей постепенно формировалась плотная и агрессивная банда подростков. Со своими командирами и своими законами.
И меня осенило вдруг — Йорд вовсе и не хотел, чтобы его подопечные, как безумные марионетки, кинулись по приказу колдунов штурмовать перевал.
Он знал про печати, и давал чужим вражьим щенкам столько понимания текущего, сколько они могли сами в себя вобрать.
Ведь хуже всего печатям подчиняются те, у которых уже есть своя правда, свои идеалы, свой путь.
Похоже, Йорд и без меня был тем ещё смутьяном и коллаборационистом. И если бы не хитрость его командира, Найяда, ушёл бы, наверное, со службы, сославшись на рану.
Но был у него крючочек — безродный воин хотел признания и славы.
А вот убивать чужих детей — не хотел.
— Я готова! — Шасти разложила на чистой тряпке нож, два амулета и серый шарик хоргона. — Это не очень приятная процедура, Кима, — предупредила она своего пациента. — А потому Ярен и Кай будут держать тебя, чтобы не дёргался. Понял?
Кима обречённо вздохнул — деваться ему было некуда.
— Давай быстрее? — попросил я Шасти.
От костра уже неслись вкусные запахи. Волки Маймана притащили из леса молоденькую косулю. Птица на болоте так и кишела, но мясо у неё здесь вонючее, а вот парная косулятина…
Шасти уложила Киму так, чтобы добраться до его раны, понятное дело — грязной и воспалившейся.
Как он сам-то не сдох?
Велела нам с Яреном крепко держать его за руки и за ноги.
Потратить на эту бездарность хоргон было расточительством, хоть серый шарик и оказался слабее нашей прошлой добычи.
Но Шасти сказала, что рана очень плохая. И спорить я не стал. Добудем ещё — колдуняк тут много развелось, будут и хоргоны.
Шасти взяла в руки шарик. Примерилась. Мы с Яреном плотно прижали Киму к подстилке из сосновых веток и длинной болотной травы.
Вспышка!
Сердце моё дёрнулось. Мне показалось, я снова вижу преисподнюю, а ещё дальше — больничную палату.
Кима всё-таки вскрикнул. Больно было, наверное. Так-то он терпеливый.
— Всё! — провозгласила Шасти, отряхивая ладони. — Теперь твои раны будут болеть у Эрлика!
— У кошки боли, у собаки боли… — пробормотал я.
