Нифига не поняв, что это еще за «последнее доказательство своей любви», я спросил:
— Что я транслировала?
— Свое самоубийство. Ты, в своей ванной, выпила кучу каких-то таблеток и разрезала себе вены, сказав, что искренне надеешься на то, что в следующей жизни ты и он будете вместе. Но, так как ты сидишь передо мной живая, тебя успели спасти."
"Я смотрел на Маргариту с раскрытым ртом, в чувство меня привел звук разбившейся посуды. Придя в себя, я увидел, что уронил чашку с чаем, которую держал в руках. И разбил ее вдребезги.
Когда я вновь обрел возможность говорить, все что я смог сказать:
— Простите за чашку.
— Ничего, это всего лишь чашка, — улыбнувшись мне, сказала она в ответ.
После этого, минут на пять, повисла тишина.
Сказать, что я офигел от услышанного — не сказать ничего. Похоже, что моя новая жизнь простой точно не будет.
И чтобы переключится с этого ада, на что-то другое, я сказал:
— Простите, если я невежлива Маргарита, но по вам не скажешь, что вам нужна какая-то помощь этого заведения.
Та громко рассмеялась, а затем горько улыбнулась. И ответила:
— Как я тебе уже сказала, мы обе пострадали от любви. Я родилась в семье богатых промышленников, будучи юной и глупой девчонкой в 15 лет я влюбилась без памяти в одного обедневшего аристократа. А в 16, когда позволил возраст, я заставила отца согласится на наш брак.
— Спустя год, — сказала она, глядя в одну точку, погрузившись в воспоминания, — у нас родилась дочь, Анна.
— Тебе сейчас 13 или 14 лет? — спросила Маргарита.
— 13, — ответил я.
— Значит ты ровесница моей Анны… Как бы там ни было, мой муж поправил свои финансовые дела, за счет средств моей семьи. Сейчас-то я понимаю, что нужна была ему была только для этого. И никогда, по-настоящему, он меня не любил, — она горько улыбнулась, продолжив:
— Все было бы ничего, многие пары живут без любви. Но у моего мужа, как и у многих других обедневших дворян была страсть или комплекс, если так можно назвать. Он любил все новое. Раз в полгода он, за счет моего отца, само собой, покупал новую машину и новую мебель в дом.
У него все было новое. Все, кроме жены.
— И в один прекрасный день, он решил, — сказала она и злость вспыхнула на ее, до этого безмятежном, лице, — что я мешаю ему водить в наш дом его шлюх!
Очнувшись, она поняла, что ее слегка занесло, она начала было извинятся, за грубые слова, но я вежливо перебил ее и спросил, что же было потом?
— А потом он сделал так, — она улыбнулась, — чтобы я оказалась тут.
