Между папоротников шагах в двадцати от нее, совершенно по-звериному тихо и легко двигался дракон Четери. Он не пригибался, но каким-то образом сливался с окружающим лесом так, что его сложно было заметить. Лицо его было хищным, чужим, но это был точно он, абсолютно точно он.
Он почти скрылся, когда она очнулась.
— Четери, — засипела Алинка шепотом. От страха и изумления у нее сел голос. — Четери.
Она сама себя едва слышала из-за воя ветра, а он услышал. Остановился, развернулся к ней одним слитным движением — и принцесса, кое-как выдернув нож, скатилась вниз, начала протискиваться меж стенок ""желоба"".
— Четери.
Он уже стоял рядом — одетый в какие-то восточные штаны, рубаху, босой. Протянул руку, вытянул ее из расщелины ствола, задыхающуюся, всхлипывающую. Усмехнулся лихо, будто не в другом мире они встретились, а снова на свадьбе, и ничего страшного не происходит.
— Знаю этот голос, — проговорил он, улыбаясь и оглядывая ее, — а вот красавицу эту впервые вижу.
Ты ли это, малышка Рудлог? Крыльями тут обзавелась?
— Я, — выдохнула она, бросившись ему на грудь и обнимая крепко-крепко, словно отца, словно самого родного человека. — Четери, Макс… Там. Там.
Он понял. Сощурился, отстранив ее. Повел головой, прислушался, снова из смешливого и любящего пошутить Четери превращаясь в хищника.
— Слышу. Побудь здесь, — сказал он коротко и сорвался с места.
Алина дрожащей рукой вытерла пот со лба.
У нее не было сил удивляться, думать о том, как он здесь оказался. Она полезла в свое убежище, забралась так высоко, как смогла, и зажмурилась, умоляюще бормоча:
— Макс, Макс, Макс."
"Четери двигался от папоротника к папоротнику, воспринимая ветер как своего друга, как свое укрытие. Сильнее был порыв — и Чет рвался вперед вместе с ним, медленнее — и дракон замедлялся, пригибаясь. Он был деревом, которое гнется от урагана, был травой, стелющейся по земле, листом, гонимым ветром — и все вокруг воспринимали его деревом, травой, листом.
Он слышал музыку близкого боя и уже видел, сколько противников там, по звуку шагов и дыханию, по свисту Дезеид знал все о ранах ученика и его состоянии и недовольно щурил глаза или с усмешкой кивал на ходу. Он чуял гул стрекоз, запах крови и страха — и, наконец, вышел на кровавую дорожку, оставленную учеником, и помчался мимо трупов вперед, дальше, еще дальше.
