Он ударил ее ментально, захватывая, подчиняя, заставляя подойти ближе – потому что захватить ее было единственным способом заставить ее армию сдать оружие. И колдунья дернулась, недоверчиво глядя на него, сделала вперед шаг, другой.
Тенш-мин спрыгнул с тха-охонга, бросился к ней, чтобы схватить, протянул руки… она выставила ладонь вперед, и генералу показалось, что от колдуньи пышет жаром, – но он не успел ничего понять: почему она не покорилась, как он это не заметил? Он заорал, потому что сбоку прыгнуло на него что-то яркое, сверкающее, в голове помутилось от боли, на руке сомкнулись обжигающие клыки… а затем крик прервался, и не было больше Тенш-мина, была жирная сажа, осыпавшаяся у ног желанной пленницы.
– Зачем? – спросила она тихо у огненного зверя.
– Ты бы его пожале-е-ела, – ответил тот уверенно. – А он бы те-е-ебя – не-е-ет.
* * *Катерина Симонова
Катя сидела на койке, монотонно покачивая прижавшихся к ней с обеих сторон девочек. В голове у нее звенело, предметы обретали невиданную четкость.
Ей казалось, что в нос бьет запах крови, казалось, что воздух вокруг наэлектризован, а руки – тяжелы и холодны. Она не понимала, что происходит – потому что это было совсем иным, чем тогда, когда ей хотелось кого-то выпить. Она смотрела на людей, заполнивших соседние койки, и ладони покалывало встать, подойти, прикоснуться.
Но она качала детей и смотрела на окружающих. И понимала, что всего капля крови того темного, который находится где-то в бункере, пробудила в ней неведомую силу. Как же должен быть силен он сам?
Вот женщина, потирает висок.
Висок и затылок у нее истекают зеленой дымкой. Сильно, до тошноты, болит голова.
Вот водитель автобуса. Держится за сердце. На месте сердца зелень почти уходит в черноту.
Вот мать с маленьким ребенком, который истошно кричит. Из-под рук матери видно, как в районе живота малыша пульсирует боль.
Оставаться на месте было невыносимо, потому что больше, чем к соседям по каюте, Катерину тянуло наружу, – но она должна была быть с детьми.
А еще она боялась, боялась того, что ощущала в себе. Боялась за девочек, которые то и дело принимались плакать.
Сидеть здесь, в неизвестности, в жуткой внешней тишине – потому что прекратились уже разрывы снарядов, – и не знать, выстояли ли защитники или все уже пали, живы ли будут твои дети и ты сама в следующую минуту или распахнутся двери, чтобы пропустить чудовищ, которые растерзают здесь всех, было тяжелее всего. Дети то успокаивались, то принимались плакать.
