Варронты, каменные медведи, дежурившие у входа в часовню, со скрипом повернули головы, уставились на него и Полину светящимися зеленым глазами – и Демьян кивком поздоровался с верными стихийными духами, прошел в темное помещение, пахнущее влагой и мхом.
Впрочем, медвежьему сыну и не нужен был свет. За его спиной со скрипом закрывалась дверь, а Бермонт положил супругу на алтарь, подошел к изваянию Хозяина Лесов, уверенно ступая во тьме, коснулся его ног ладонью и прошептал короткую приветственную молитву.
И почтительно, медленно вылил в чашу у ног первопредка можжевеловое и яблочное масла – из кувшинов, стоявших тут же.
В часовне мгновенно запахло старым заброшенным садом и летним хвойным лесом. На полу и стенах, рассеивая кромешный мрак, начали потихоньку разгораться стрельчатые звездочки-цветки сочных мхов, и в глазах Великого Бера будто затлели болотные гнилушки – тускло-зеленым цветом. А Демьян, вернувшись к Полине, не выдержал – провел носом по ее шее, по руке, почти не соображая, что делает – от радости, и надежды, и свирепого желания дозваться, поговорить, увидеть, как посмотрит теперь она на него.
Жена пахла здоровьем. И грудь ее обнаженная вздымалась равномерно, и дыхание было чистым, и кожа – гладкой. Разве что похудела сильно. И никак не хотела просыпаться.
Демьян просительно взглянул на изваяние Хозяина лесов, погладил супругу по животу и там и оставил руку, второй впечатавшись в каменное ложе алтаря, вытягивая из земли силу и вливая ее в Полину.
До предела, столько, сколько она могла вынести. И затем, когда мышцы ее уже начали подрагивать, а дыхание стало частым, тревожным, навис над ней, почти улегшись сверху, и проговорил-прорычал в ухо:
– Поля. Просыпайся. Я так тебя жду.
Она слабо пошевелилась, но глаз не открыла.
– Полина, – снова позвал он и лизнул ей висок, тоскливо заурчал от знакомого вкуса, от нежности. – Я так соскучился, отважная моя жена, любовь моя.
Просыпайся. Уже пора.
Полина Рудлог, словно и не болталась столько времени между небом и землей, и не была практически мертва, недовольно пробормотала что-то, не размыкая губ, прижалась к мужу и опять глубоко, мирно задышала, подтягивая ноги и ежась, будто замерзла. Не было в ее движении ни опаски, ни настороженности – и Бермонт обхватил ее крепче, улегся рядом и снова начал звать.
Только бы она откликнулась. Только бы услышала его.
