В проеме комнаты, откуда вывалился довольный фриц, показалась рыжеволосая девица в легком шелковом халатике явно не советского пошиба. Кружевные полы бессовестно чуть распахнулись, обнажая темные каемки сосков и линию треугольника между скрещенными стройными бедрами.
— Да-а свиданья Гольда, — подмигнул ей на прощание фриц. — Ти лючшая.
— Приходи, Альбертик, — девица отвесила воздушный поцелуй, сложив пухлые губы в куринную жопку.
В ее больших зеленых глазах сверкнула игривость и деланная похоть. Я невольно задержал взгляд на путане.
Хороша Маша, да не наша. Фашику дает. И судя по всему, не одному Альбертику. Денежку заколачивает древним ремеслом. Мда-а… Устроился я «удачно». Под боком публичный дом с фрицами.
Между тем девушка разглядела в полумраке мою сгорбленную «учительскую» тушку. Кокетливо запахнула халатик и прощебетала:
— А вы новый жилец?
— Новый, — буркнул я. — А вы, стало быть, на дому работаете?
— Я танцую в баре… Тут недалеко.
— Ну-ну, — скривился я, вспомнив, что ближайший отсюда бар, который я проходил, расположен в старинном особняке (хотя сейчас он, не такой уж и старинный), построенном до революции каким-то аристократом на углу улиц Детской и Набережной.
Сейчас это, судя по всему, была гостиница, кабаре-бар и публичный дом в одном флаконе. В мое время, по иронии судьбы, в этом здании будет размещаться псковский дворец бракосочетаний. А сейчас на особняке висит лаконичная многообещающая вывеска: «Bordellhaus».
Неплохо фашики себе досуг оборудовали. Пока на фронте идут кровопролитные бои, они тут обживаются и даже секс-услуги для своих организовали.
По всему северо-западу оккупированной зоны такие заведения скоро разрастутся, как репей на пустыре. Бордели даже поставят на армейское довольствие, прикрепят врача и управляющего. Все для великой победы Рейха, бля…
— Знаю, как вы танцуете, — я многозначительно скривился.
— Каждый выживает, как может, — улыбнулась рыжая бестия. — Меня Златой зовут.
— Ну, конечно, — хмыкнул я. — А настоящее имя?
— Это и есть настоящее.
Немцы Гольдой называют.
— Золото, получается.
— А вы понимаете по-немецки? — девица явно со мной кокетничала.
— Александр, — кивнул я, убавив спесь, ведь надо держать образ. — Учитель немецкого в недавнем прошлом.
— Алекс, — хохотнула рыжая.
— Мама, мне уже можно заходить? — сзади раздался детский голосок.
Я обернулся. Мальчик лет восьми-девяти скромно стоял у стены.
— Да мой, хороший, — Злата выскочила и подхватила его за руку.
Сердце неприятно екнуло.
