Ей–богу!
Ева ответила устало:
– Мы ведь давно обо всем договорились, верно?
– Бетси Бульмер Смит, – сказал Нед, – корова и потаскуха. Просто не пойму, что на меня нашло. Если ты ревнуешь…
– Вовсе я не ревную. Только вот посмотрела бы я, как бы ты ей со злости прижег руку сигаретой. Интересно, что бы она на это сказала.
Лицо Неда приняло выражение несправедливо обиженного маленького мальчика.
– Ах, вот что ты против меня затаила? Нет, ей–богу?
– Ничего я против тебя не затаила. Нед, послушай, просто мне хочется поскорей со всем этим покончить.
– Я тогда напился. Я ничего не соображал.
– Нед, о чем разговор? Я же сказала – это все неважно.
– Так за что же такое отношение?
Она сидела у большого стола с внушительным письменным прибором. Нед положил ладонь на ее руку. Говорили они на английском, которого не понимал маленький судья, и тот кашлял, отворачивался и, наконец, пылко заинтересовался картиной, висевшей над книжной полкой. Чувствуя пожатие руки Неда, Ева вдруг забеспокоилась, уж не хотят ли ее силком вернуть к мужу.
В общем–то, Нед говорил правду. При всем его обаянии и уме жестокость его была неосознанной, как у малого ребенка.
Жестокость – даже та смехотворная «нравственная» жестокость, которую Ева всегда презирала как фарисейский выверт, – одна могла бы фигурировать в качестве причины развода. Но обвинение в измене действовало куда быстрей и верней. Ну и все. И хватит. Было в их совместной жизни с Недом такое, что Ева скорей бы умерла, чем стала бы рассказывать на суде.
– Брак, – возвестил судья, адресуясь к картине над книжной полкой, – единственное счастливое состояние как для мужчины, так и для женщины.
– Ева, – сказал Нед, – можно, я последний раз попытаюсь исправиться?
Как–то в гостях один доморощенный психолог объявил Еве, что она исключительно внушаема. Но и ее внушаемость имела границы."
"Прикосновение Неда не тронуло ее, скорее даже возмутило. Конечно, по–своему Нед ее любит. На секунду она почувствовала искушение; искушение сказать «да» и покончить со всей этой волынкой.
Но сказать «да» по доброте сердечной и во избежание неприятностей – значило вернуться к Неду, к его повадкам, к его дружкам, к тому образу жизни, когда все время хочется отмыться и ничего из этого не выходит. Ева сама не знала, расхохотаться ли ей прямо в бачки судье или разразиться слезами.
– Мне очень жаль, – ответила она и поднялась. Лицо судьи просияло надеждой.
– Мадам, кажется, сказала…
– Да нет, ни черта не получится, – буркнул Нед.
