Теперь только до нее дошло, что ведь они с Иветой одни в доме.
– Я спрашиваю: почему? – повторила Ева.
– Ей–богу, мадам, – Ивета неожиданно заквохтала, как добродушнейшая душа, стремящаяся избегнуть ссоры; она даже глаза вытаращила и подперла бока здоровенными, как у борца, кулаками, – всем ведь надо поддерживать силы, как же иначе, мадам?
– Почему вы заперли дверь у меня перед носом в ту ночь, когда убили сэра Мориса Лоуза?
Вдруг стало слышно, как тикают часы.
– Мадам…?
– Вы прекрасно слышали, что я сказала.
– Я слышала. Но я не поняла вас, мадам.
– Что вы наговорили обо мне полиции? – спросила Ева. Сердце у нее сжалось, и кровь бросилась в лицо.
– Мадам…?
– Почему мой белый кружевной халат не вернулся из чистки?"
"– О мадам! Не знаю. Они иногда так долго держат вещи, верно ведь? Когда вам будет угодно поужинать?
Порыв Евы разбился о ее непроницаемость и разлетелся вдребезги, как одно из фарфоровых блюд сэра Мориса Лоуза.
– Я же вам сказала, я не собираюсь ужинать, – ответила Ева уже с лестницы.
– Я иду к себе.
– Может быть, принести бутерброды?
– Да, пожалуйста. И кофе.
– Хорошо, мадам. Вы сегодня еще будете выходить?
– Не знаю. Возможно.
И она побежала вверх по лестнице.
В спальне у нее шторы были спущены и горело бра. Ева закрыла дверь. Она задыхалась; в груди была странная пустота; колени у нее дрожали; кровь отхлынула от щек и стучала в висках. Она бросилась в кресло и старалась прийти в себя.
Дом 17 по рю де ла Арп. Дом 17 по рю де ла Арп. Дом 17.
Дом 17.
В спальне не было часов. Ева проскользнула в холл, в комнату для гостей, и принесла оттуда часы. Часы тикали зловеще, как заведенная мина. Она поставила их на комод и пошла в ванную умыться. Когда она вернулась, на столике уже были изящно сервированы бутерброды и кофе. К бутербродам она не притронулась, но кофе немного выпила и потом принялась курить одну сигарету за другой, покуда стрелки часов ползли от половины девятого к девяти, к половине десятого и к десяти.
Однажды в Париже она присутствовала на суде, когда судили убийцу.
Нед, рассматривавший это как потеху, взял ее с собой. Больше всего ее поразили крики. Судьи – а их было много, все в мантиях и судейских шапочках – громко орали на преступника; орал на него и прокурор, требуя признания.
Тогда все это показалось ей чуждым, неприятным, но забавным. Но чумазому бедолаге, вцепившемуся грязными ногтями в скамью и не менее истошно оравшему на судей, это вовсе не казалось забавным.
