Женщины посмотрели друг на друга, и между ними промелькнул обрывок безмолвного диалога, слышного и понятного им одним.
«Только не рассчитывай, что теперь, когда он умер, записки для агентства будут по-прежнему передавать через тебя».
«Думать не думала об этом!»
Мэвис принялась яростно протирать кружку, не сводя глаз с лица Корделии.
– Интересно, что скажет твоя матушка, если узнает, что ты решила продолжать это дело одна?
– Мать у меня была только в первый час моей жизни, так что об этом я могу не беспокоиться.
Корделия заметила, что ее ответ поверг их в смущение, и она еще раз поразилась способности старших приходить в замешательство при столкновении с самыми простыми вещами и в то же время преспокойно переваривать чудовищные порции самой извращенной и шокирующей чепухи. Однако воцарившаяся тишина означала, что с этой минуты ее хотя бы оставят в покое. Она взяла кружку с тарелкой, устроилась за столиком у стены и задумалась о своей матери, без всякой, впрочем, сентиментальности.
Пройдя сквозь обездоленное детство, она постепенно разработала теорию компенсации. Воображение рисовало ей, что она получила всю любовь и ласку, которые обычно отпускаются людям на всю жизнь, всего за один час, не испытав при этом ни разочарований, ни обид. Отец никогда не рассказывал Корделии о смерти матери, а она избегала расспрашивать, страшась услышать, что мама не успела даже подержать ее на руках, что умерла, не приходя в сознание, и так и не узнала, что у нее родилась дочь.
От веры в любовь матери она не рисковала пока отказываться полностью, хотя с годами необходимость в ней ослабевала."
"Маленькая группа у стойки бара вернулась к своим разговорам. Между их плечами она видела собственное отражение в большом зеркале над стойкой. Густые светло-русые волосы, а черты лица такие, словно некий великан положил одну руку ей на голову, а другую – под подбородок и бережно сжал ладони. Глаза большие, они кажутся карими под тенью челки, хотя на самом деле – зеленовато-серые.
Широкие скулы, детский припухлый рот. Лицо кошки, подумала она, именно такого украшения и не хватает среди разноцветных бутылок в пабе Мэвис. Несмотря на его обманчиво юный вид, это лицо могло становиться замкнутым и непроницаемым. Корделия рано научилась стоицизму. Все ее приемные родители, которые, конечно же, по-своему хотели ей добра, требовали от нее в ответ на заботу только одного – она должна была быть счастлива.
