– Скажи, что я тебе мешаю… Может, это меня ты хочешь выставить, чтобы иметь свободное поле действий. Ах, если бы я была сейчас в Рио…"
"– Пожалуйста, не драматизируй. Я и без того в большом затруднении!
– Если бы я была сейчас в Рио-де-Жанейро, – продолжала она на одном дыхании, – ты был бы в гораздо меньшем затруднении!
Сделав резкое движение спиной, она встала. В ее запястья по-прежнему впивались пальцы Филиппа, предплечья упирались в ходуном ходившую грудь, глуховатым голосом она проговорила:
– Я – твоя… Но и ты, ты принадлежишь мне, мне одной… Если ты поедешь в Мулен, я не знаю, что сделаю!
Он ослабил хватку, дабы не поддаться искушению сломать хрупкие суставы, перекатывавшиеся под его пальцами.
– Если ты перешла на такой тон, я больше не буду спорить!
Он подчеркнуто повернулся к ней спиной и подошел к окну, на котором за один угол было подвешено одеяло, снятое на день. В подвижном небе солнце играло в прятки с облаками. Оно было таким слабым, таким болезненным, что тепло его за шторами почти не ощущалось.
– Филипп! – Голос Раймонды позади него прозвучал покорно и умоляюще. – Почему ты говоришь, что это из-за меня?
Он не шелохнулся. Голос стал хнычущим.
– Выходит, это я виновата, что Люсетта кокетничает с тобой?
– То, что Люсетта кокетничает со мной, это одно. А то, что она ведет себя так, как только что себя вела, это другое, – сказал он, украдкой наблюдая за ней.
Она вновь села на кровать и принялась усердно, одно за другим, растирать запястья. Он продолжил:
– Ты не находишь это странным?
– Скорее возмутительным!
– Ладно, – бросил он ей, возвращаясь назад ровным шагом.
– Сделай над собой усилие. Попытайся хоть раз быть объективной. Она позволяет себе с такой беззастенчивостью говорить о моем вдовстве…
– С цинизмом, ты хочешь сказать.
– Поступала она безотчетно или сознательно ломала комедию, а возможно, и то и другое, понять трудно. Но я сразу почуял неладное, когда она намекнула на хорошо ухоженный дом… – продолжил Филипп.
– Слишком хорошо ухоженный дом для одинокого мужчины.
– Есть мужчины, которые…
– Только не я, и она меня знает! Что же до остального…
Он еще и сейчас ретроспективно испытывал ужас, в который его поочередно повергали бесстыдство, наглость и дерзость Люсетты. То, что ему показалось тогда немыслимым, даже ненормальным, высвечивалось теперь до странности разоблачающим светом.
– Сейчас ты понимаешь, что означает для нее «Пел-Мел» в пепельнице?
Она не ответила.
