Мертвые игры 3

Выгорание — очень точный термин, а я всегда думала, почему именно так называют потерю магии…

Тьма, за что?!

Грохот распахнутой двери…

Жалобный, какой-то обиженный звон выломанного замка…

Вбежавший ректор, ворвавшийся и остановившийся на пороге…

Одинокая, теплая, крупная слезинка, сорвавшаяся с моих ресниц и покатившаяся по лицу…

Тьма, словно желая дать мне ответ на вопрос, стремительно накатила, укутывая, убаюкивая, унося боль, что нестерпимо жгла в груди…

Глава третья: Магия крови

Мне казалось, что я сплю, и сон сменяет сон, и я плыву по уютной реке сновидений, то ныряя в нее, то оказываясь на поверхности.

И выныривая в очередной раз, я видела лица — лицо ректора, бледное, с широко распахнутыми глазами, и его губы все шептали и шептали что-то, кажется мое имя… После лицо сумасшедшего старика, которого я точно знала, и, кажется, он был целителем…

А потом мне приснился луг, зеленый, залитый лучами жаркого летнего солнца, я, сидящая на валуне обняв колени руками, и дядя Тадор, устроившийся рядом. Он улыбается, и яркий свет словно проявил морщинки на его лице, которые лучами расходились от его глаз, суровыми складками пролегли между бровей, очертили рот так, словно дядя никогда не улыбался.

Но это было не так, он улыбался почти всегда, когда смотрел на меня. И эта улыбка делала меня самой счастливой на свете. Вот и сейчас, я точно знаю, что сплю, и что случилось что-то очень и очень плохое, но все равно улыбаюсь. Мне хорошо. А дядя Тадор тихо говорит: «Ты особенная девочка, Риа, особенная, никогда не забывай об этом». И я перестаю улыбаться, почему-то сжимается сердце, к тому же в лесу слышится вой волчонка, такой тоскливый, и я не выдержав, говорю:

— Я не хочу быть особенной, дядя.

«А какой ты хочешь быть, девочка моя?» — у Тадора удивленно поднялась бровь.

И я, слыша тот далекий вой, искренне выдохнула:

— Я хочу быть счастливой.

Я знала, что это сон, всего лишь сон, что Тадора нет в живых уже много лет, что этого разговора не было, но… Но он был. Именно этот разговор, я именно так сидела на камне, мне было десять лет, и я смотрела на человека, который вдруг перестал улыбаться.

Перестал, совершенно. А затем мне сказал:

«Я не знаю, сможешь ли ты быть счастлива у вечных, мой свет, но я точно знаю — там ты останешься жива, а здесь — нет».

«И мы уедем?» — этот вопрос задала не я, точнее я, но та, десятилетняя, которая помнила весь этот разговор, а я… я его только вспоминала."

"«Мы должны, — дядя Тадор смотрел на меня серьезно, как на взрослую.