— А начальство что говорит?
— Не общаюсь пока.
— Ты из себя Ната Пинкертона не изображай. Советоваться с опытными людьми надо, герой-одиночка!
— Так ведут же все время, Иван Павлович!
— Ну-ка, расскажи подробнее.
— Не могу, не имею права. Подробнее только в отчетах пишу.
— Ясно. Тогда давай чай пить.
Иван Павлович сполоснул заварной чайник, засыпал чаю и налил кипятку. Вдруг, не оборачиваясь, упершись руками в кухонный стол и глядя в закопченную стену, негромко поведал этой стене:
— Ты мне как сын. И потерять тебя здесь, не на войне, для всех для нас — для меня, для Алика, для мамы, для Ларки — будет двойным горем.
— Что же это такое происходит, Иван Павлович? Там каждую минуту гибнут люди, да какие люди! А здесь рвань, шпана, подонки спекулируют, воруют, грабят!
— А ты за время, что здесь, где-нибудь кроме Инвалидного рынка и кабаков бывал?
— Знаю я, что настоящие люди работают до изнеможения, полуголодные ходят, все отдают тем, кто на передовой. Но эти-то существуют, действуют, процветают!
Иван Павлович положил ладонь на сжатый Сашин кулак.
— Вот говорят: такая война, как наша, облагораживает человека. Верно. Только хорошего в своих задатках человека. А человека с душонкой мелкой, завистливой любая война развращает окончательно. Война, Сашок, доводит видимую ценность человеческой жизни почти до абсолютного нуля. И эта трагическая инфляция дает негодяям ощущение вседозволенности.
Саша встал, прошелся по кухне, подошел к двери.
— Ненавижу! И не будет им от меня пощады!
И хрястнул кулаком в дверной косяк.
— Другого от тебя не ждал, — заметил Иван Павлович и спросил неожиданно: — Когда демобилизоваться собираешься?
— В последнюю очередь. Мне здесь еще долго довоевывать придется.
— Понятно. Альку чай пить позовем?
— Я с ним в ссоре.
— Ну а я позову все-таки.
Втроем они молча и истово — по-московски — гоняли чаи. Напившись, Иван Павлович глянул на часы:
— Через четыре часа за мной машина придет. Пойду сосну хоть самую малость.
Ни на кого не глядя, Алик звонко сказал:
— Папа, я хочу знать, могут ли быть у меня какие-нибудь отношения с этим человеком? Папа, он хороший человек?
— Да, сынок, — небрежно ответил Иван Павлович.
— Вы тут разбирайтесь, а я — в койку.
И ушел.
Все стало прекрасным оттого, что отец во всем разобрался, все понял и взял его, Алика, сомненья, разочарования и боль на себя. И будто ничего не было, обнаружилась любовь, вернулась нежность, вновь возникла гордость за человека, сидевшего напротив.
