Ты не думаешь, что в офицерском корпусе найдутся такие, кто будет рад этому? — поинтересовался я.
Лейтенант развел руками:
— Разве что наш общий знакомый — полковник Кастельяно...
11 сентября, 20 часов 00 минут
САНТЬЯГО. ВОЕННОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО ИЗДАЛО ПРИКАЗ, ОБЯЗЫВАЮЩИЙ ВСЕХ МАРКСИСТОВ НЕМЕДЛЕННО ЯВИТЬСЯ К ВЛАСТЯМ С ПОВИННОЙ. ЛИЦА, УКЛОНЯЮЩИЕСЯ ОТ ИСПОЛНЕНИЯ ЭТОГО РАСПОРЯЖЕНИЯ, БУДУТ РАЗЫСКАНЫ И ПОДВЕРГНУТЫ СУРОВОМУ НАКАЗАНИЮ.
— Семнадцать! — Бармен сгреб кости в потертый кожаный стаканчик. — Твоя очередь.
— Семь.
Проиграл. — Фрэнк бросил на прилавок десятидолларовую бумажку.
— Не везет вам сегодня.
— Как сказать, Игнасио. Семерка у древних халдеев считалась счастливым числом.
Бармен по-своему истолковал эти слова:
— Довольны, значит, сегодняшним поворотом событий? Ну-ну. Не вы один, сеньор.
За резной деревянной решеткой, отделявшей стойку с высокими вертящимися табуретами от банкетного зала, гуляли «победители». Вырядившиеся в смокинги брыластые господа провинциального вида (из тех, что застряли в Сантьяго в ожидании визы на выезд из страны — «подальше от Народного единства»), их манерные дамы в вечерних платьях.
И — напыжившийся пехотный офицеришка, которому в другую пору было бы не по себе в этом светском обществе.
Хлопали пробки, звенели бокалы.
Раскрасневшиеся лица сияли откровенной радостью. Торжеством.
— Пир во время чумы? — Соседний с Фрэнком табурет оседлал Леспер-Медок, изрядно нагрузившийся за день вынужденного заточения в отеле. — Закажем что-нибудь?
— Поднимемся лучше ко мне.
В лифте Жак по-французски буркнул под нос нечто невразумительное.
— Ты о чем?"
"— О тех ресторанных снобах. — Он перешел на английский. — Фашисты. Законченные фашисты.
О’Тул оглянулся на лифтера. Пожилой мужчина с усталым безразличием горбился у пульта с кнопками, такими же блестящими, как начищенные металлические пуговицы его униформы.
Ворсистый ковер скрадывал шаги в коридоре. Тихо тут было, пусто. А в номер — с распахнутой балконной дверью — по-прежнему долетали пронзительно тревожные звуки глухих одиночных выстрелов.
— Фашисты, говоришь? — Фрэнк налил виски. — Вот уж не ожидал подобной категоричности в суждениях. Ты же не веришь ни в бога, ни в дьявола. И тебе, в сущности, на все наплевать.
— А кому не наплевать? — Жак пригорюнился вполпьяна. — Никто теперь ни во что не верит. А для нас в особенности нет ничего святого: такая уж профессия — «вторая древнейшая». После проституции.
«Все вы одним миром мазаны».
